Софья обернулась. Попытка княгини говорить на родном ей языке растрогала до слёз, что-то тёплое разлилось в груди при виде участливого выражения лица и робкой улыбки.
- Простите, что причинила вам столько беспокойства, - отозвалась Софья.
- О, нет. Не надо извинения, - махнула рукой княгиня. – Это бывает. Когда женщина даёт жизнь… это такая тоска потом, - с трудом подбирая слова, продолжила Луиза. Вам лучше быть в постели, ma chérie, - улыбнулась она.
Софья не стала возражать ей и молча вышла из детской. В спальне её уже ждала Николета:
- Madame a besoin d'une nouvelle garde-robe. (Мадам нужен новый гардероб), - с улыбкой заметила девушка.
Софья промолчала в ответ. Пока Николета укладывала роскошные пепельные кудри, все мысли Софи были сосредоточены на том, что ей, во что бы то ни стало надобно поговорить с Адамом: «Я должна признаться ему, - кусала бледные губы Софи, дабы придать им яркости. – Я сама виновата во всём. Не надобно было лгать ему». Облачившись в просторное платье, которое носила в последние седмицы своей тягости, Софья потуже затянула пояс под грудью и неспешно вышла из комнаты.
Чартинский собирался уходить. Во дворе его уже ожидала коляска. Адаму предстояла поездка в Париж, к старинному другу матери, которого он хотел просить быть крёстным отцом. Софья остановила его буквально на пороге:
- Адам! Мне необходимо говорить с вами, - окликнула она его.
- София, вы напрасно поднялись, - остановился Чартинский. – Моё решение останется неизменным.
- Извольте выслушать меня, - перебила его Софья, повысив голос.
В глазах Чартинского мелькнуло нетерпение, но он всё же взял её под руку и проводил в небольшую гостиную, где усадил в кресло, остановившись перед ней со скрещенными на груди руками.
- Я слушаю вас, - небрежно обронил он, демонстративно глянув в сторону часов на каминной полке.
Софи сглотнула ком в горле: ей казалось, что она сможет открыться Адаму, но ныне глядя на него, замечая его раздражение непредвиденной задержкой и нетерпение, она вдруг со всей отчётливостью поняла, что ей не стоит надеяться на его снисхождение. Вспомнились вдруг сильные пальцы на собственной шее, сдавившие сонную артерию так, что потемнело в глазах, тихий зловещий шепот: «Я скорее убью тебя, чем отпущу».
- Что же вы молчите, София? – нетерпеливо бросил Чартинский.
- Адам, с трудом выдавила она, - я обещаю вам, что подумаю над тем, чтобы принять католичество, но Бога ради, до тех пор, пока я не решусь сделать этот шаг, пусть Михаил с Андреем будут крещены в православии.
Адам замер, недоверчиво вглядываясь в её лицо.
- Вы даёте мне слово, что обдумаете моё предложение? – осторожно спросил он.
Софи кивнула, мысленно прося прощения у Господа за очередную ложь, так легко слетевшую с уст.
- София, я вынужден оставить вас, но обещаю, что позже мы вернёмся к этому разговору, - улыбнулся Адам, поднёс к губам её руку, чуть сжав холодные пальцы.
После его ухода, Софи осталась в одиночестве. Было невыносимо стыдно от того, что вновь пришлось лгать и изворачиваться, что всегда было противно её натуре: «Где сила духа? Где любовь к истине? - горько вопрошала она сама себя. – Как просто, оказалось, назвать инстинкт самосохранения голосом разума? И что есть этот голос разума, как не трусость. А солгала ли?» Мысль эта неприятно поразила её, но пора было признаться самой себе, что всё чаще, она думала о том, что вполне может статься так, что ей никогда не доведётся более вернуться в Россию. Никогда более она не увидится с Раневским, и надобно бы каким-то образом приспосабливаться жить в новом для неё окружении. «Что, ежели Адам прав, и Александра более нет в живых?» Скоро будет год с тех пор, как им довелось свидеться, и более ей ничего не известно о нём, кроме того, что он был ранен в битве под Можайском. Даже о степени тяжести его ранения ей было ничего не известно.