- У вас нет сердца Alexandre! – всхлипнула Мари.
Прозрачная капля повисла на роскошных ресницах.
- Может, вы и правы, - поднялся с кресла Александр. – И у меня действительно нет сердца, потому как оно умерло вместе с той, что владела им всецело.
В этот самый момент яркая вспышка мертвенно-белого света осветила крошечный садик за окном, и, последовавший за ней, громовой раскат сотряс окрестности. Madame Домбровская охнула и приникла к Раневскому всем телом. Его руки опустились на тонкую талию. Мари, прижалась щекой к обнажившейся в распахнутом вороте рубахи груди.
- Мари… - отстранился он.
- Отчего вы так жестоки со мной? – со слезами в голосе прошептала она. – Я не прошу вашей любви, я лишь прошу вас позволить мне быть подле вас.
- Мари, я не обещал вам ни любви, ни верности, - вздохнул Раневский. – Бога ради, давайте покончим уже с этим фарсом. Я безумно устал от наших ссор, от ваших упрёков. Разве я просил вас жертвовать своей репутацией?
Ну, вот он, наконец, облёк в слова те мысли, что не давали ему покоя вот уже несколько месяцев. Madame Домбровская без сил опустилась на низенький диванчик.
- Вы правы, Alexandre, - голосом безжизненным, лишённым всяческих эмоций отозвалась она. – Я навязалась вам. Вы свободны отныне, я вас более не держу.
Тяжело опираясь на резной подлокотник, Мари поднялась и, не оглядываясь, покинула кабинет, оставив Раневского наедине с его мыслями.
Уходя, она заметила на массивном письменном столе ножик для разрезания бумаги. Этим самым ножом Раневский поранился, когда пытался открыть шкатулку, принадлежащую его покойно жене. Об этом ей рассказала Настёна, которая ввиду отсутствия многочисленного штата прислуги по совместительству исполняла и роль горничной в скромной квартирке в Гроткау, и именно ей довелось стирать запёкшиеся капли крови с кожаной обивки стола. Взяв со стола изящную вещицу, Мария спрятала нож в складках платья. Войдя в спальню, она уселась на банкетку перед зеркалом. Настёна распустила и расчесала густые тёмные локоны, помогла барыне переодеться ко сну и собиралась заплести длинные шелковистые волосы хозяйки в косу, но Мари её остановила.
- Оставь так, - тихо обронила она, рассматривая в зеркале своё отражение.
- И то верно, - улыбнулась Настёна. – Так-то куда как краше будет. Мне сегодня внизу ночевать? – осведомилась она, решив, что хозяйка ожидает ночью визита полковника в спальню.
- Пожалуй, - рассеяно ответила Мария.
Взгляд её остановился на серебряном ножике, лежащем на туалетном столике. Взяв его в руку, она повертела его в разные стороны. Настёна вышла, бесшумно притворив за собой двери.
Кончиком ножа, Мари провела по раскрытой ладони. Она и сама толком не могла себе объяснить, зачем взяла его. Может от того, что именно этим ножом Раневский поранился, и когда-то на сверкающем лезвии остались капли его крови. Ей вспомнились строки весьма посредственного французского романа, в котором влюблённые давали друг другу клятву на крови, порезав ладони и скрепив их рукопожатием. На глаза навернулись слёзы, сдавило грудь, защипало в носу. Как больно было слышать в очередной раз его слова о том, что у него вовсе нет к ней никаких чувств. В такие минуты она чувствовала себя жалкой попрошайкой, вымаливающей у своего божества лишь каплю любви, крохи внимания. Завтра он уедет, а ей придется вернуться в Россию. Наверняка, все окрестные кумушки уже на все лады обсудили её скандальную связь с Раневским. Она ведь не озаботилась тем, чтобы сохранить в тайне свой отъезд в Вильну, и на осторожные расспросы madame Рябовой едва ли не прямо заявила о том, куда и зачем едет, надеясь развеять мечты соседки о счастливом супружестве с её отпрыском.
Поднявшись с банкетки, Мари погасила свечи и, сжав в кулачке рукоятку ножика, забралась на постель. Она представила себе, как утром Раневский войдёт в её спальню проститься, ведь не уедет же он, не сказав даже последнего: «Прости», и найдёт на кровати её неподвижное тело. Воображение ей рисковало яркие образы его позднего раскаяния и острого сожаления. Ведь причина того, почему она решила уйти из жизни будет совершенно очевидна. Поддавшись порыву, Мари чиркнула по запястью лезвием. Острая боль вызвала слёзы на глазах. В темноте ей не было видно, насколько глубоким получился порез. Закусив губу, она полоснула по руке ещё раз. Переложив нож в левую руку, она попыталась проделать тоже самое с другим запястьем. Отбросив ножик, Мари зажала рану подушечкой большого пальца и откинулась на спину. Место пореза невыносимо пекло, пальцы стали липкими от собственной крови. Через некоторое время голова её стала кружиться, пересохло во рту, навалилась слабость и невероятная усталость. Ей уже расхотелось умирать, но не было сил даже шевельнуться. Слёзы горькие и обильные покатились по щекам.