То и дело сверкали молнии, в небе громыхали громовые раскаты, духота стало поистине невыносимой, воздух словно бы звенел от напряжения и был густым и влажным. Дышалось тяжело, кожа покрывалась испариной. Александр всё ещё пребывавший в смятении после неожиданного объяснения с Мари, уселся на подоконник, вперив взгляд в тяжёлое свинцовое небо. Вместо ожидаемого облегчения от того, что связь, тяготившая его, наконец, окончилась, в душе поселилась тревога. Гадкое чувство своей сопричастности к чему-то постыдному и недостойному не покидало его. И вместе с тем томило предчувствие близкой беды. Такое бывало с ним уже. Тогда, под Можайском, он ни за что не хотел упускать из вида Чернышёва и всё же оказался не властен над тем, что было определено тому судьбой.
Налетел шквал, зашумели, потревоженные им кроны, вслед за этим порывом на землю, шурша в пыльной листве, упали первые крупные капли. Напряжение, нагнетавшееся всю вторую половину дня, вылилось в ночном ливне. Встав с подоконника, Раневский закрыл окно. Время было уже достаточно позднее, и пора было ложиться, но сна не было. Однако, следуя голосу разума, Александр всё же отправился в спальню. Проходя мимо комнаты, которую занимала Мари, он остановился. Раневский невольно прислушался. В комнате царила тишина, слышно было только, как дождевые капли ударяются о стекло, будто кто-то сыплет горохом по деревянному полу. Он сделал шаг, другой, но будто что-то продолжало удерживать его у двери. Тихо чертыхнувшись, Александр толкнул дверь и ступил на порог. Спальня была погружена во мрак.
- Мари, - собственный голос показался Раневскому слишком громким в этой тёмной комнате.
Мелькнула мысль, что в комнате никого нет, и он напрасно тревожится. Александр повернулся к выходу.
- Саша, прости меня. Я не смогла, - прошелестел тихий шепот.
Вспышка молнии на мгновение осветила спальню, выхватив из темноты бледное лицо Мари в обрамлении тёмных, распущенных по плечам волос. Стало нестерпимо горячо во всём теле, обожгло, словно этот же разряд молнии прошил его насквозь.
- Тимошка! Огня! – окрикнул денщика Раневский, шагнув к постели.
В коридоре прогрохотали торопливые неловкие шаги. Тимофей ввалился в комнату, прикрывая ладонью дрожащий огонёк свечи, и застыл на пороге. Белоснежные простыни были перепачканы кровью. Серебряный ножик для разрезания бумаги, тот самый, о который однажды поранился Александр, взламывая замок шкатулки, лежал тут же на постели. Метнувшись к кровати, Раневский сгрёб в объятья Мари. Её тонкие запястья были сплошь изрезаны, неглубоко, но кровь всё продолжала сочиться из порезов, пропитывая белые простыни, тонкую ночную рубашку.
- Маша! Боже! Что ты делаешь?! - укачивая её в руках, зашептал он. – Беги к Кохману, - прикрикнул он на денщика. – Да скорее же ты, окаянный!
На шум прибежала Настёна, которую madame Домбровская отослала из спальни, и велела той до утра не возвращаться и зашлась в истошном крике.
- Замолчи! – прикрикнул на горничную Раневский. – Свечи принеси, воды, доктора встреть в передней.
Опустив Мари на подушку, он оторвал от простыни длинный лоскут и принялся дрожащими руками перебинтовывать раны на её руках.
- Не надобно, Саша. Не надобно. Я умру, - шептала Мари, предприняв слабую попытку вырвать ладонь из его крепкой хватки.