- Дети? – Софья придержала лошадь и повернулась к нему лицом. – У меня будут ещё дети, Адам. От Раневского, - добавила она.
Нет, конечно же, то была ложь. Впрочем, о том знали оба. Мысль о том, чтобы оставить близнецов приводила её в состояние паники, и она никогда бы не решилась на подобное. Как бы Софи не любила Раневского, как бы не тосковала о нём, встань перед ней подобный выбор, решение её было бы совершенно очевидным. Ей хотелось разозлить Чартинского, испортить его чересчур благодушное с утра настроение, от того и сказала первое, что пришло в голову. Но Адам, казалось, совершенно не воспринял её слова. Он нисколько не разозлился, напротив, лицо его осветилось довольной улыбкой и, неопределённо хмыкнув, он пришпорил жеребца, посылая того в галоп. Софья хотела было последовать за ним, но передумала.
Думая о прошедшей ночи, она то и дело заливалась краской стыда. Она не сражалась с ним, как тигрица за свою честь, она позволила ему ласкать себя, целовать, шептать нежные слова любви, жаркие признания, не противилась ему. Мало того, зажмурившись, она представляла себе, что это руки Раневского касаются её, что это его губы скользят по разгорячённой коже, что это его чуть хрипловатый шёпот слышится в ночной тишине. Она даже отвечала на эти поцелуи, едва сдержала крик наслаждения, зная, что Адам почувствовал её возбуждение и, возможно, даже догадался о том, что мысленно вовсе не с ним она была той ночью. Может от того, когда всё закончилось, и он тяжело рухнул на неё сверху, придавив своим весом, он шепнул ей едва слышно:
- Jamais il ne sera plus entre nous. (Когда-нибудь его не будет между нами.)
Глава 37
После десятого сентября резервная кавалерия и в том числе Кавалергардский полк была отодвинута за реку Эгер, почти за сто вёрст на восток. Сделано было это из соображений улучшения снабжения продовольствием. Кавалергарды расположились в местечке под названием Лобозиц на берегу Эльбы. Двадцатого сентября полк получил новое расписание, согласно которому ему надлежало теперь рассчитываться не на шесть эскадронов, а на пять ввиду многочисленных потерь в последнем сражении.
Таким образом, граф Завадский оказался в эскадроне Раневского и под его командованием, как в свою первую кампанию при Аустерлице.
Вступлению в австрийские пределы предшествовал приказ Барклая де Толли:
"Извещаю войска предводительствуемых мною армий, что мы в скором времени вступим в пределы Богемии. Я уверен, что каждый из воинов, вступая в границы сей благоприязненной державы, не только не покусится на какое-либо своевольство, но будет сохранять строжайший порядок устройства и спокойствия с союзным нам народом; вообще ожидаю, что войска будут вести тоже похвально, как и здесь в Пруссии, чем заслужат и там ту же доверенность и любовь народа, не пороча славы храбрых воинов гнусным именем грабителя..."
Однако, несмотря на изданный по воскам приказ командующего, эскадронные командиры часто закрывали глаза на то, что их подчинённые добывали припасы всеми доступными им способами, потому как кавалерия испытывала острый недостаток в фураже. Отличился в том и эскадрон Раневского. Не то чтобы Александр не знал об истинном положении вещей, более делал вид, что не знает. До недавнего времени всё сходило с рук, до тех самых пор, пока в дивизионную квартиру не поступила жалоба на творимые кавалергардами самовольства. В тот же день Раневский был вызван в штаб дивизии для учинения разноса.
Депрерадович самолично отчитал эскадронных командиров, не стесняя себя в выражениях, после чего распустил их, попросив остаться лишь Раневского. Александр, полагая, что речь пойдёт об одном инциденте, случившемся на прошлой седмице между его людьми и местными жителями, заранее заготовил ответ, взяв всю ответственность за произошедшее на себя.
- Николай Иванович, - начал Раневский, - позвольте объясниться. Самовольства, а тем более грабежа не могло быть потому, как фуражировочная команда была при офицере. Вы давно были в расположении полка? – дерзнул он задать вопрос.
- Не так давно как вы полагаете, - нахмурился генерал.
- Лошади изнурены, впереди новый поход, а меж тем Константин Павлович (цесаревич) настоятельно требовал, чтобы на поправление лошадей обращали особое внимание, - продолжил Раневский, упирая на высочайшее распоряжении.