- Вы не ответили на моё письмо, Alexandre, - мягко упрекнула его Мари. – Потому я приехала сама.
Александр окинул её внимательным взглядом. Облачённая в чёрное бархатное платье с длинным рукавом, Мари выглядела неестественно бледной, тёмные круги под глазами придавали ей болезненный изнурённый вид. Тотчас вспомнились слова Кохмана о её душевном недуге и необходимости быть внимательным и осторожным в общении с ней.
- Я собирался написать вам ответ, - медленно заговорил он, - но не успел. Здесь в Богемии местные жители не очень-то дружелюбно к нам настроены. То ли дело было в Пруссии, - улыбнулся он.
Мари нахмурилась. Она легко разгадала его уловку – увести разговор в сторону.
- В самом деле? – тихо поинтересовалась она.
Раневский умолк, обдумывая и взвешивая каждое слово, что собирался произнести в ответ.
С самого момента его отъезда, Мари почти всё время пребывала в состоянии мрачной меланхолии, которая изредка сменялась вспышками гнева. В такие мгновения ей хотелось задушить его собственными руками, но, не имея такой возможности, она лишь могла в припадках бессильной ярости швыряться всем, что попадалось под руку, после заходясь в истеричных рыданиях, совершенно лишавших её последних сил.
Кохман был обеспокоен состоянием её здоровья, всё чаще отмечая признаки сильнейшего нервного, а может и душевного расстройства. Последнее её письмо к Раневскому было писано именно в один из таких моментов. Успокоившись и уняв бушевавшую в душе злобу, она вдруг испугалась, что прочтя его, Александр ответит, что не станет её удерживать, коли ей так опротивел и он сам, и их отношения. Рассорившись с Кохманом, который считал, что состояние её здоровья не позволяет ей ещё путешествовать, Мари уже на следующее утро выехала из Гроткау. И вот теперь, глядя на Раневского, и подмечая малейшую эмоцию, скользнувшую вдруг по отстранённо-вежливому лицу, она, затаив дыхание, ждала его ответа. Мари осмелилась предпринять ещё некоторые шаги. Дабы упрочить своё положение рядом с ним, но не надеялась, что её планы могут осуществиться в точности так, как ей того хотелось.
- В самом деле, я решил, что вы желаете оставить меня… - повернулся он к ней лицом, едва удержав последнее слово «наконец-то», что так и осталось не сказанным, но при том будто бы повисло в воздухе.
- Я знала, что вы так подумаете, - вздохнула Мари. – Потому и приехала. Я много чего лишнего написала в том письме, - робко улыбнулась она. – Едва вы уехали, меня охватила такая чёрная тоска…
- Вы были не здоровы, Мари, - мягко заметил Раневский. – А я, увы, не мог долее оставаться подле вас.
- Я знаю, mon cher, - поднялась с кресла Мари и, подойдя к нему, коснулась его плеча. – Я понимаю, что долг вынудил вас уехать и потому не имею права ни упрекать вас, ни сердиться на вас. Надеюсь, вы простите мне тот гневный тон, которым я писала к вам?
Александр прикрыл глаза, едва удержал разочарованный вздох и кивнул головой:
- Bien sûr, je ne pensais pas en colère. La volatilité de l'une des propriétés féminine de la nature. (Конечно, я и не думал сердиться на вас. Непостоянство свойственно женской природе).
- Вы считаете меня легкомысленной? – заглянула ему в глаза, Мари.
- Непостоянной, - улыбнулся Александр.
- О, в своей сердечной склонности я более чем постоянна, - отозвалась она.
- Я имел счастие убедиться в том, - позволил себе чуть заметную иронию Раневский.
Мари вспыхнула и хотела было отойти от него, но Александр поймал её руку и удержал её подле себя. Повернув кверху её ладонь, он отогнул кружевной манжет и коснулся поцелуем шрама на запястье.
- Я вовсе не хотел обидеть тебя, - тихо заговорил он.
Лицо Мари тотчас осветилось мягкой улыбкой, потухший было взгляд, вновь засиял.
- Ежели бы только ты знал, как тяжело мне далась разлука с тобой, - вздохнула Мари, приникая к нему.