Он солгал. Не было у него никаких неоконченных дел на сегодня, зато была огромная потребность побыть в одиночестве, попытаться навести порядок в том сумбуре, что ныне представляли его мысли. Выехав за ворота и покинув пределы Лобозица, Раневский пустил жеребца в галоп. Прохладный ветер быстро остудил разгорячённую голову. Остановившись на высоком берегу Эльбы, Раневский спешился. Отпустив поводья, он присел на пожухлую траву. Бело-серые облака проносились над головой, отражаясь в тёмных водах реки неспешно несущей свои воды. Ветер срывал последние листья с тонкой осины, под которой устроился Александр, и бросал их на простор над водной гладью яркими жёлтыми конфетти.
Кровь в жилах замедлила свой бег, сердце в груди перестало стучать о рёбра, но всё ещё болезненно ныло от пробудившихся воспоминаний, от одолевавших сомнений. Когда он был с нею, казалось, что ни у кого он не встречал подобной наивности и чистоты во взгляде. Как часто глядя в доверчивые глаза укорял сам себя в недостойных подозрениях, но вот нынче, когда не было её рядом, вновь из самых отдалённых уголков души выползли на свет божий уродливые сомнения. Нет, Софья никогда не лгала ему, но и всей правды не говорила. Можно ли недосказанное назвать ложью? Но, Боже правый! Как искренна она была в своём негодовании на князя Чартинского, каким уничижительным взглядам подвергся ни в чём не повинный букет, который, однако, стал поводом для очередной ссоры между ними.
Но вспомнилась ему и другая Софья, та, о которой он не хотел думать, о которой не хотел вспоминать, поскольку те дни напоминали ему о его собственном небезгрешном прошлом. Он не любил её, да и как можно было, видя только внешнюю оболочку, ничего не зная о ней полюбить ту, кем она была. Вспомнилась их злая перепалка в экипаже сразу после венчания, как она прямо в глаза ему высказалась о мотивах побудивших его просить её руки. О, Софи умела уколоть, ежели ей самой сделали больно. А ведь он сделал ей больно тогда. Зачем же она согласилась на его предложение? Боялась, что после того конфуза, случившегося с её дебютом, более никто не пожелает видеть её своей супругою, даже не смотря на внушительное приданое. Выходит и с её стороны был расчёт, тем более что и ему всегда было известно о её влюбленности в Корсакова. Так можно ли было верить её признаниям? Ведь он совсем не изменился за два года вынужденной разлуки. Он был тем самым, что и в день венчания. Откуда же взялась любовь? Не потому ли, что так было удобно? Не потому ли, что испугалась стать оставленной женой, а ещё более развода по причине адюльтера. Верил ли он в то, что Софья и Алексей были любовниками? В какой-то момент да, поверил. Но ведь не были же, не были! И он сам в том убедился.
Корсаков! Нет, друзьями они так и не стали, несмотря на все усилия Андрея. Приятелями, пожалуй. Но всё же боль от потери была велика, а ещё смерть его стала напоминанием о том, что все они смертны и старуха с косой может прийти за любым из них в тот момент, когда её совсем не ждёшь.
Раневский поднялся с земли, отряхнул прилипшие к одежде былинки и сухую листву и, отвязав гнедого, направился обратно в городок. Когда он достиг Лобозица, на город уже спустились сумерки. Александр, передал поводья Тимофею, в беспокойстве расхаживавшему по двору до самого приезда барина и, наказав принести ему две бутылки мозельского, направился в маленькую комнатушку, служившую ему кабинетом.
Денщик явился спустя час. Обойдя все трактиры в округе, Тимофей насилу нашёл то, что барин просил. Отпустив прислугу, Александр не зажигая свечей и не снимая сапог, устроился на низеньком широком диване. Сумеречного света, проникавшего в комнату через не зашторенное окно, было вполне достаточно, чтобы налить вина из бутылки в бокал. Ослабив высокий ворот мундира, Раневский несколькими большими глотками осушил первый бокал. Довольно крепкое красное вино согрело, разогнало кровь. Стянув с плеч колет, Александр отбросил его на спинку кресла. Вслед за первым последовал и второй и третий бокал. Постепенно за окном сумерки сменились т мной осенней ночью, комната погрузилась во мрак. Раневский прикрыл глаза, бокал выпал из расслабленной руки на толстый ворс ковра. Пустые бутылки остались на столе. Звук тихих шагов в коридоре потревожил его слух, но ему не хотелось ни открывать глаза, ни говорить. Скрипнула, приоткрывшись, дверь, дрожащий огонёк свечи осветил комнату слабым желтоватым светом. Осторожно ступая, Мари поставила на стол подсвечник и приблизилась к дивану, нагнулась, чтобы поднять бокал и тихо вскрикнула, когда пальцы Раневского сомкнулись на её запястье. Александр резко сел, вынуждая её присесть рядом.