- Когда моя мать твердит о том, какие они милые мальчики и как похожи на свою мать, я вижу совсем иное, - прошипел он, надвигаясь на неё.
- Что ты видишь? – отворачиваясь от него, прошептала Софья.
- Смотри мне в глаза! – выкрикнул он, хватая её за волосы и наматывая на кулак длинную прядь.
- Адам, мне больно, - попыталась она вразумить его.
- Больно?! – отпустил её Чартинский. – Что ты знаешь о боли? Ты думаешь, я не вижу, чьи они дети? Ты лгала мне! Лгала с самого начала! Утром я нарочно завёл разговор о Раневском, думал, ты признаешься во всём! И ты ведь готова была сказать правду, но испугалась. Ты ведь боишься меня? – бросая ей эти обвинения, Адам загнал Софью в самый дальний угол комнаты.
Выпрямившись во весь небольшой рост, Софья попыталась вернуть утраченные было позиции:
- Я не боюсь, и мне не в чем сознаваться. Вы пьяны, Адам, и с пьяных глаз придумали себе невесть что.
- Mensonge! (Ложь!) – Чартинский взмахнул хлыстом.
Тонкий кожаный хлыст больно жалил, впиваясь в нежную кожу. Невесомый шёлк был плохой защитой от ударов, наносимых куда попало сильной рукой.
Пытаясь увернуться от его руки, Софи упала на колени, стараясь отползти от своего палача, утратившего всякий человеческий облик. Она закусила губу, чтобы не закричать, испугавшись, что своими криками лишь сильнее разозлит его, и он попросту забьёт её до смерти. Адам прорычал какое-то ругательство на польском и, схватив её за подол капота потянул к себе. Софья не понимала языка, но о смысле произносимых в её адрес слов, не трудно было догадаться.
Споткнувшись о банкетку, за которой Софи пыталась укрыться от него, Чартинский упал на неё сверху, придавив к полу. От силы удара перехватило дух и потемнело в глазах. Сухие горячие губы скользнули по её щеке.
- Ты родишь мне ребёнка, - зашептал Чартинский. – Помни, ныне благополучие ублюдков Раневского будет зависеть только от тебя.
Софья уворачивалась от его губ, жаркого дыхания, в котором отчётливо проступал запах вина и табачного дыма. Тонкий шёлк затрещал под его руками. На обнаженной коже показались вздувшиеся багровые отметины, оставленные хлыстом. Адам, поднялся на руках, освободив её от тяжести своего тела и сел на пол, привалившись спиной к кровати. В тёмных глазах мелькнуло раскаяние. Хмель будто бы покинул его.
- Ты сама виновата, София, - глухо заговорил он, ясно выговаривая каждое слово и глядя, как она осторожно поднимается с пола, пытаясь прикрыть обнажённую грудь остатками разорванной сорочки. – Ты должна была сказать мне всё с самого начала, а ныне ты загнала в ловушку нас обоих.
- И что тогда? – выдавила из себя Софья. – Ты бы привёз меня в Париж? Назвал своей женой? Признал моих детей? Или может быть, отпустил меня ещё там, в Севастополе? – говорила она всё громче.
Чартинский отвёл взгляд:
- Ты знала, что в тягости от Раневского? – спросил он, не поворачивая головы.
- Знала, - отозвалась Софья. – Ежели тогда в усадьбе я призналась тебе, что бы было со мной?
– тихо спросила она.
Адам промолчал.
- Я знаю, что было бы, - продолжила Софи. – Зелинский свернул бы мне шею.
- Нет! – обронил Чартинский. – Я бы не позволил.
- Ты? – Софья рассмеялась горько, зло, отчаянно, но смех этот внезапно оборвался и перешёл в беззвучные рыдания. – Ты ничего бы не смог сделать, - шептала она. – Ты боялся его ещё больше, чем я. Ты – трус, Адам! Ты способен воевать только с теми, кто не в силах противостоять тебе.
Кровь бросилась в лицо Чартинскому, окрашивая скулы тёмным гневным румянцем.
- Замолчи! Бога ради, замолчи, София! – выкрикнул он, поднимаясь на ноги.
С отвращением оттолкнув ногою хлыст, он помог ей подняться.