- Вы не виноваты, Фели, - мягко возразила Софья. – Ваш брат взрослый человек, и ежели он не доверяет мне, то вашей вины в том нет.
- Я никогда бы не подумала, что он может обойтись с вами подобным образом, - вздрогнула Фелисия, покосившись на синяк, оставленный жёсткими пальцами Чартинского на тонком запястье снохи.
Софья отвернулась, дабы скрыть усмешку: «Бедная девочка, - покачала она головой, - чтобы ты думала о своем братце, ежели бы увидела остальное».
- Пустяки, - вслух отозвалась она. – Надеюсь, madame Луиза уже оправилась от своего недуга? – перевела она разговор на другую тему.
Фели закивала головой:
- Маменьке уже лучше нынче, она очень хотела бы прийти к вам, но опасается, что вы не захотите её видеть.
- Отчего же? – попыталась изобразить удивление Софья.
Фелисия опустила глаза:
- Признаться, вчера после обеда мы обе струсили, - тихо заговорила она. – Маменька знает, каким Адам бывает в ярости, а вчера он к тому же был изрядно пьян. Надобно было не оставлять вас одну, и не позволить ему напиваться в одиночестве, - вздохнула она.
- Подобное более не повториться, - заверила её Софи.
Разговор с Фелисией начал утомлять её. Поначалу чувство вины, испытываемое девушкой, немного польстило самолюбию Софьи, но вскоре Фели с жаром принялась защищать брата, рассказывая о том, каким замечательным мужем он будет теперь, и как терзался всё утро угрызениями совести.
«Видать, слишком сильны эти угрызения, - вздохнула Софья, - раз прислал своего эмиссара, не решившись явиться самолично».
Вопреки её ожиданиям Адам явился после обеда. Чартинский принял какое-то решение, но не решался заговорить. Он долго молча расхаживал по комнате, стараясь не встречаться взглядом с Софьей. Наконец, Адам присел на стул и заговорил:
- Армия союзников недавно вступила в пределы Франции. Думаю, война скоро завершиться крахом Bonaparte, и русские вступят в Париж. Даю вам слово, что сам разыщу вашего брата, ежели Господу угодно было сохранить ему жизнь.
- Так торопитесь, Адам, разлучить меня с мальчиками, - горько заметила Софья.
- Я не могу видеть их каждый день без того, чтобы не думать о том, кто их отец, - сглотнул ком в горле Чартинский.
- Как же ваши друзья? – шепнула Софья, чувствуя, как глаза наполняются слезами. – Что они скажут? Ваша мать? Сестра?
- Мы уедем в Варшаву, - отозвался Чартинский, не поднимая головы. – Маменьке никогда не нравилось жить там, уверен, она предпочтёт остаться здесь.
- Вы всё продумали до мелочей, Адам. Только меня забыли спросить.
- Вы дали мне обещание, София: безопасность ваших детей в обмен на замужество.
- Не думала, что мне так скоро предстоит расстаться с ними, - отвернулась Софья. – Вы знаете, каково это? Понимаете ли, что я чувствую нынче?
- У нас ещё будут дети, - зашептал Чартинский, - предприняв попытку взять Софью за руку.
Софья выдернула у него ладонь, взглядом указав на дверь. Слишком больно было говорить о том, слишком больно было даже думать о том!
Глава 39
До самого позднего вечера Софья не выходила из своих покоев. Она словно бы впала в оцепенение, не было ни сил, ни желания пошевелиться. Словно какая-то пелена окутала её разум, лишая воли.
Вернувшись с подносом, на котором приносила ужин, Николета принялась убирать со стола нетронутые блюда. Высокий бокал из хрусталя, доверху наполненный красным вином, выскользнул из рук прислуги и, ударившись о край наборного столика, со звоном разлетелся на мелкие осколки. Вино разлилось по светлому паркету, забрызгало край обюссонского ковра, будто капли крови впитались в светлый ворс. Звон разбитого стекла привел Софи в чувство. Глядя на лужицу, образовавшуюся у её ног, Софья вздрогнула.