После ухода княгини Чартинской, её дочери и графини в столовой воцарилась тишина. Повинуясь нетерпеливому жесту князя, удалилась и прислуга, оставив хозяина наедине с его супругой. Адам молча наполнил бокал и поднёс к губам. Пригубив вино, Чартинский отставил фужер в сторону и, поднявшись со стула, прошёлся по комнате. Остановившись за спиной Софи, Адам положил ладони на спинку стула и склонился к её уху:
- Вы ничего не желаете мне рассказать? – вкрадчиво спросил он.
Софья отрицательно покачала головой, чувствуя, как от страха сжимается сердце в груди.
- Впрочем, не утруждайте себя, - как ни в чём не бывало, продолжил князь. – Мне вполне понятно, о чём идет речь, София.
Софья попыталась подняться со стула, но Адам, положив ладони ей на плечи, принудил её остаться на месте.
- Боюсь, мы не договорили, ma chérie, - тихо заметил он. – Позвольте, я выскажу своё предположение о том, на что намекала моя дорогая маменька. Вы в тягости, София, - продолжил он, не дождавшись её ответа.
- Я собиралась вам сказать, - чуть слышно ответила Софья.
- Разве? – схватив её за руку чуть повыше локтя, Адам сдернул Софью со стула и развернул к себе лицом. – Не пытайтесь вновь меня обмануть, София, - прошептал он ей на ухо. – Мы оба знаем, что вы ничего бы не сказали, а все ваши затяжные прогулки верхом предпринимались с единственной целью – избавиться от нежеланного дитя.
Софья открыла рот, чтобы возразить ему, но Чартинский прижал палец к её губам.
- Не обременяйте себя очередной ложью, София. Отныне я запрещаю вам ездить верхом, - Адам выпустил её руку и отступил на несколько шагов. – Ступайте. Надеюсь на ваше благоразумие.
После того, как Софья едва ли не бегом покинула столовую, Адам взял в руки бокал с недопитым вином. В душе бушевала неукротимая ярость: «Это как же надобно ненавидеть, чтобы задумать подобное», - сжал он хрупкий сосуд в руке так, что побелели костяшки пальцев. Чартинский поднёс бокал к губам, но вспомнив, чем закончилась безобразная ссора с Софи, когда он изрядно захмелев, явился в её покои после неумеренных возлияний, так и не сделал ни глотка. Резко развернувшись, Адам швырнул бокал с недопитым вином в пылающий камин. Раздался звон разбитого стекла, зашипели и задымились поленья.
Князь опустился на стул, прикрыл дрожащей ладонью заслезившиеся глаза. Сердце болезненно билось о рёбра в неистовом ритме. Все его надежды на то, что время сгладит все острые углы в его отношениях с Софи, пошли прахом. Все его усилия, все его порывы остались неоцененными и непонятыми. Может его вина, в том, что он несчастен, в том, что она несчастна? Сколь сильно её стремление разорвать любые узы, связывающие их! Разве возможно было, глядя на неё, даже допустить мысль, что грех детоубийства, пусть и не рожденного дитя, для неё менее страшен и тягостен, чем жизнь с ним? Что ежели единственный способ прекратить сии душевные муки и обрести спокойствие – отпустить её. Отпустить?!
Чартинский поднялся со своего места. Нет, не для того он привёз её в Париж, чтобы нынче сдаться! На что она надеется? Ждёт, когда русские пройдут по улицам французской столицы, дабы найти возможность вернуться к тому, чьё имя, так горячо шептала в своих молитвах?
Адам заметался по комнате. Не было сил усидеть на месте, из-за того, что всё клокотало в груди, голова пылала, яркий румянец выступил на скулах. Хотелось крушить, ломать, взвыть, как раненному зверю: «Дьявол! Дьявол! Ненавижу!» - Чартинский несколько раз со всей силы ударил кулаком по полированной столешнице. Разжав пальцы, он уставился на отметины от ногтей, оставшиеся на ладони, рука пульсировала болью. Взрыв ярости, казалось, отнял у него все силы. Апатия сменила гнев, потребность двигаться, дабы выплеснуть всю накопившуюся злобу, уступила место усталости.
Словно столетний старик, опустив плечи, сгорбившись под тяжким бременем печалей и неудач, Адам вышел из столовой и побрёл в сторону кабинета.
После ссоры, случившейся в столовой, Софи ещё более замкнулась в себе. Всё её существование отныне было подчинено одной цели. Как же тяжело было жить в постоянном ожидании! Как медленно тянулись часы, дни, седмица за седмицей! Лишившись возможности совершать прогулки верхом, она ощущала себя птицей запертой в клетке. Луиза более не брала её с собой на светские рауты и вечера, и единственная возможность узнавать какие бы то ни было новости о происходящем на полях сражений, для неё оказалась утраченной. Жизнь в усадьбе стала походить на бесконечный сон.