Обратная дорога от Парижа до усадьбы Чартинских минула для Софьи будто бы во сне. Мимо пролетали предместья столицы, рощи, луга, одевшиеся первой нежной зеленью, но она ничего не замечала. В своих думах она всё ещё была в Париже. Закрывая глаза, она вновь и вновь видела, как Мари, кладёт ладони, затянутые в тонкую белую лайку, на плечи Александра и приникает к его губам в поцелуе. Ей бы и хотелось не видеть того, но, сколько бы ни гнала от себя мысли о Раневском, они возвращались помимо её воли и желания: «Господи! Как же больно просто дышать! - мутная пелена застилала взор, но привычка не выказывать собственных чувств, удержала от того, чтобы дать волю слезам, выплакать горе, что теснилось в груди огромным неповоротливым комом. - Как жить дальше? Коли всё, на что надеялась, оказалось обманом. С самого начала брак с Раневским был непоправимой ошибкой. Впрочем, почему непоправимой? – грустная усмешка скользнула по губам. – Надо было разъехаться, когда он предложил. Ведь ясно же, как Божий день, что ни дня он не любил, а все слова о любви - ложь от первого до последнего. Я сама себе придумала его любовь, сама поверила в неё. Так кого теперь винить в том?»
Коляска въехала в ворота усадьбы, и гравий подъездной аллеи зашуршал под колёсами. Остановив экипаж, Адам молча подал руку сестре и помог ей спуститься с высокой подножки. Фели, пройдя несколько шагов, застыла у крыльца, но Чартинский взглядом указал ей на двери, давая понять, что хотел бы остаться с Софьей наедине. Подобрав юбки, девушка, не оглядываясь, поспешила подняться по ступеням.
Адам обернулся к Софи, но она даже не шевельнулась, уставившись бессмысленным взором куда-то поверх его головы.
- София, идёмте, - вздохнув Чартинский, протянув ей руку.
Очнувшись от дум, Софья послушно вложила пальчики в его ладонь и поднялась с сидения. Обхватив всё ещё тонкую талию, Адам осторожно поставил её на землю. Никогда ещё ему не доводилось видеть Софи в подобном отчаянии. Всякое бывало: он видел её сердитой, обиженной, негодующей, опечаленной, но никогда она не походила на бездушную куклу, коей выглядела нынче. Взяв её под руку, Чартинский повел Софью к дому.
В полном молчании они прошли холл, поднялись по лестнице, ведущей к господским покоям, и только лишь тогда, когда за ними закрылась дверь её будуара, Адам заговорил:
- Вам больно сейчас, София, - тихо произнёс он. – Но поверьте, к боли привыкаешь и живёшь с нею, она становится частью тебя, частью души.
Софья выдернула ладонь из его руки. Равнодушный взгляд скользнул по лицу Адама. У Чартинского возникло ощущение, что она не слышала его или не поняла, о чём он говорит, он даже успел испугаться, что она вновь онемела, как в тот день, когда у неё на глазах погиб Мишель.
- София, вы слышите меня? – слегка встряхнул он её за плечи.
Софья попыталась заговорить, но только лишь судорожный вздох сорвался с побелевших дрожащих губ. Безнадёжно махнув рукой, она спрятала лицо у него на груди и разрыдалась.
- Ненавижу! – услышал Адам тихий шёпот. – Ненавижу! – стукнула она кулачком по его плечу.
Чартинский побледнел, но лишь крепче прижал к себе вздрагивающую от безудержных рыданий женщину.
- Боже! Как же я его ненавижу! – отстранившись от него, всхлипнула она. – Всё кончено для меня! – оттолкнула она Адама. – Зачем же мне жить нынче?!