- Это был мой выбор, - согласно кивнула Мари.
- Значит, вам и отвечать за ваш выбор, - взяв её под руку, отозвался Андрей.
- Меня будут судить? – испуганно вздрогнула она.
- Не ожидал подобного благородства от Чартинского, - вздохнул Андрей, - но ежели дело представить так, как он предложил, то вашего имени даже упоминать не станут, хоть вы того и не заслуживаете, - тихо добавил Завадский.
Далее они прошли в полном молчании. Идти по ночному кладбищу было страшно, но ещё более страшно становилось Мари, когда она думала о том, что сделала нынешней ночью. Страшно было от того, каким взглядом смотрел на неё Раневский – лёд и презрение. Она часто замечала подобный взгляд у него, обращённый к ней, но ещё больнее было видеть в его глазах жалость. Страшно было от мыслей, что и в самом деле могла его убить. Ведь тогда в душе полыхала ненависть с такой силой, что нажать на спусковой крючок пистолета, направленного ему в грудь было бы совсем нетрудно. Он бы непременно упал, ведь она целилась в самое сердце, и эти пронзительные синие глаза застыли, сделались бы мёртвыми и стали ещё холоднее. От этих мыслей холод пробрал Мари до костей. Она остановилась, вздрогнула, выдернула локоть из хватки Завадского и обхватила себя руками за плечи. Слёзы жгли глаза: «Может, права была тётка, и не надобно было уезжать вслед за ним. Сколько всего пережила. Казалось бы, ни на одну жизнь хватило бы горя и печали».
- Мари! - Андрей уставился на неё пристальным взглядом, в резком окрике сквозило раздражение.
«Боже, никому, никому я не нужна!» - слёзы полились по бледным щекам нескончаемым потоком.
- Мари, - голос Завадского смягчился, - не время слёзы лить.
Сильные руки обняли хрупкие вздрагивающие плечи.
- Он никогда меня не простит?
Андрей медленно наклонил голову в знак согласия.
- Он никогда не был вашим, Мари.
- Тогда оставьте меня здесь, - прошептала она. – Я не хочу возвращаться, не хочу видеть ненависть и презрение в его глазах.
- Полно, Мари. Все мы совершаем ошибки. Имейте смелость отвечать за них. Для вас лучше всего будет уехать, как можно скорее. Возвращайтесь в Россию, всё образуется со временем. Время, как известно, лечит любые раны.
Мария отрицательно качнула головой:
- Я никогда его не забуду. Вы хороший, André. Очень хороший, - прошептала она. – Ваша жена, должно быть, счастливейшая женщина на земле.
Завадский нахмурился и ничего не ответил. Надин часто писала ему, но учитывая сложности с доставкой почты, её письма иногда приходили сразу по нескольку штук. Ему очень хотелось верить в искренность её слов о том, что она скучает и считает дни до встречи с ним, но в ответ так и не смог написать ни слова о любви. Слишком сильна была обида, слишком тяжело было преодолеть в себе недоверие к ней, слишком ярко в его памяти отпечатались её слова о любви к Раневскому. Писал о том, что жив и здоров, писал о местах, где они побывали, подробно описывая красоту прусской осени, мягкую австрийскую зиму.
- Идёмте, Мари, - подал он руку madame Домбровской.
Завадский помог Мари взобраться в седло её кобылки и, взяв в руки повод жеребца Раневского, направился вместе со своей невольной спутницей к Парижу.
По дороге в Париж, Адам пришёл в себя. Чартинский ничуть не удивился, разглядев в полутьме экипажа Раневского. У него не было сомнений, что жить ему осталось недолго. Всё тело трясло в ознобе, чудовищная слабость не давала пошевелиться. Игнорируя присутствие полковника, он взял за руку Софью. Ему хотелось верить, что слёзы, повисшие на её пушистых ресницах, проливаются о нём.
- София, мне жаль…
- Молчите, Адам, - прошептала в ответ Софи, чуть сжав его холодную ладонь.
- София, берегите моё дитя… - простонал князь, закрывая глаза.
Невыносимо хотелось спать, соскользнуть в тёмную бездну, что так и манила, но в то же время знал, что это будет конец, что от этого сна ему уже никогда не очнуться. Он всё же успел заметить, как сжались губы Раневского, когда он просил Софью позаботиться о будущем ребёнке. Он знал, что этими словами причинил ему боль куда более сильную, чем та, что терзала сейчас его самого, потому как ему недолго осталось переносить физические страдания, а Раневскому придётся жить с этим до конца дней. Когда-то Софья обманула его, выдав детей Александра за его собственных, потому ему захотелось, чтобы Раневский непременно узнал о том, чьё дитя она носит сейчас. Вскоре достигли бульвара Сен-Мартен. Колёса экипажа загрохотали по булыжной мостовой полночных улиц столицы. Карета остановилась. Появились люди с фонарями. Морозов помог выбраться из экипажа Раневскому, молча подал руку Софье, а потом вместе с Гастоном перенёс истекающего кровью князя в дом. Адама устроили на диване в гостиной. Спустя четверть часа Кохман уже осматривал раненого. Тимошка, как смог перевязал рану полковника, пока тот дожидался своей очереди.