- Ах! Это всё твоя ревность! – вспыхивала она как сухой порох от искры. – Ты, видимо желал бы запереть меня в четырёх стенах. – Может и мне в монастырь податься, как моя кузина? – сердито выговаривала она ему после посещения оперы.
- Скажи мне, mon ange, - обратился к ней Корсаков, - случись мне не вернуться, ты тотчас забудешь обо мне?
Лидия провела кончиками пальцев, затянутых в шёлковую перчатку по щеке супруга:
- Ты, верно, шутишь, mon coeur?
- Нет. Отчего же мне шутить? Я серьёзен как никогда, - убирая её руку, отозвался Корсаков.
- Чего бы ты желал? Чтобы я в монашки подалась и вечно оплакивала тебя до самой гробовой доски? – откинулась на сидение в экипаже Лидия.
- Что ты, - иронично улыбнулся Корсаков. – Я и мечтать не смел о подобном. Лиди, зачем вы сказали Бетси о Софи? О длинном языке княжны Черкасской в столице разве что анекдоты не рассказывают, - перевёл он разговор на другую тему.
- Полно, Алексей Кириллович, я не думала, что из ухода моей кузины в монастырь надобно делать великую тайну, - надулась Лидия.
Она и сама не знала, зачем рассказала Бетси о Софье. Видимо, оттого, что Лиза говорила без умолку, и все восторженно внимали ей, Лиди захотелось вдруг сказать что-нибудь такое, чтобы обратить на себя внимание, вот тогда-то она и вспомнила о Софи. Сколько вздохов вызвала рассказанная ею история. Кто-то счёл весьма романтичной такую преданность супругу даже после его смерти, кто-то счёл поступок Софи глупостью. «Как можно хоронить себя заживо в монастырских стенах?» - удивлённо протянула Бетси, оглядев тех, кто собрался в тесном кружку вкруг неё после завершения представления, и всем своим видом предлагая присоединиться к её мнению. «Позвольте не согласиться. Мне кажется, что подобная преданность достойна уважения, а не порицания», - тихо заметил Корсаков.
Лидия растерялась от того, что так и не решила, чью точку зрения ей следует поддержать: с одной стороны, была Бетси, к мнению которой прислушивалась добрая половина великосветского Петербурга, а с другой её супруг, чьё мнение она должна была уважать и почитать. Недовольная тем, что Алексей поставил её перед подобным выбором, она сочла за лучшее покинуть собравшееся общество, чем пытаться и дальше мучительно поддерживать разговор, когда каждый вокруг так и ждёт, что она ответит на фразу, сказанную Корсаковым.
Промеж супругов вновь повисло тягостное молчание. Лидия нахмурилась и отвернулась. Алексей вздохнул, вид её недовольства уже стал привычен ему и уже не огорчал как ранее. Мысли его снова и снова возвращались к Софье: «Как странно, - думал он, - неужто она настолько сильно любила Раневского? Я бы мог поклясться, что она была увлечена мною. Это было так очевидно: эти взгляды украдкой, её неловкость и волнение всякий раз, стоило встретиться взглядами, пунцовый румянец во всю щёку. Так откуда же взялась эта любовь к Александру? Софи никогда не была ветреной, напротив, она казалась такой рассудительной и не по годам серьёзной. Странно. Очень странно. А может и не любовь то вовсе? В последнюю встречу Завадский говорил что-то о том, что именно он поспособствовал тому, что Раневского определили адъютантом к Зассу. Если уход от мирской жизни – попытка искупить грехи, то не слишком ли суровую епитимью наложила на себя Софи? Всё так неясно в этой истории».
За размышлениями он и не заметил, как они миновали дорогу домой. Выйдя из экипажа, Алексей подал руку супруге. Лидия, спустившись с подножки, устремилась к парадному, даже не оглянувшись. Столь явная демонстрация обиды задела: видит Бог, он старался угодить ей, он всегда уступал её просьбам, но доколе это будет продолжаться? Корсаков и раньше не чурался светского общества, но завсегдатаем раутов и балов его назвать было трудно. После женитьбы на Лидии его жизнь превратилась в бесконечную череду праздников и развлечений. Как получилось, что ныне он стал полностью зависеть от капризов и настроения своей супруги? Разве о такой семейной жизни он мечтал? «Устал, - вздохнул Алексей, поднимаясь в свои покои. – Кто бы мог подумать, что бесцельное праздное существование может быть столь утомительным? Сейчас бы поехать в Воздвиженкое, окунуться с головой в тихие радости сельской жизни, но разве ж Лиди согласится променять шумный и суетный Петербург на спокойную размеренную жизнь в деревне? Вероятно, предложение сие не найдёт у неё отклика и дай Бог, если не выльется в новую шумную ссору».