Поднявшись с колен, Софья поспешила в свою келью. «Сейчас же отпишу в Нежино Савелию Арсеньевичу, - торопилась она. – Пускай экипаж за мной пришлёт». В письме к тамошнему управляющему, Софи просила как можно скорее прислать за ней карету. Оставалось самое сложное: разговор с матушкой Павлой. Как найти в себе достаточно смелости, чтобы испросить разрешения покинуть обитель, когда сама настаивала на том, чтобы остаться здесь. И пусть игуменья говорила о том, что во власти самой Софьи решать свою дальнейшую судьбу, становилось неловко говорить о том, что не ощущает она в себе желания посвятить свою жизнь служению Господу, что ныне её желания изменились, что её манит жизнь за стенами монастыря со всеми её мирскими искушениями. После обеденной трапезы Софья попросила матушку Павлу о разговоре. Она долго не решалась начать разговор, настоятельница не торопила её, проявляя поистине ангельское терпение.
- Матушка Павла, - наконец, решилась Софи, - я хочу просить вас о позволении покинуть обитель.
- Это твоё право дитя, - тихо ответила настоятельница, - я уже говорила тебе о том. Но прежде, чем ты покинешь обитель, мне хотелось бы спросить тебя.
- Спрашивайте, - отозвалась Софья, догадавшись, о чём пойдет разговор.
Видимо, сестра Прасковья рассказала игуменье о вчерашней встрече с Корсаковым.
- Мне хотелось бы знать: не связано ли твоё желание оставить нас с мужчиною?
- Воистину так, - подняла глаза Софья. – Я хочу уехать как можно дальше отсюда.
- Нельзя убежать от себя, - заметила настоятельница.
- Если дух мой слаб, и я не в силах противостоять искушению, боюсь, ничего другого мне не остаётся, - отозвалась Софья.
До Нежино от Ростова, где располагался монастырь Рождества Богородицы, в хорошую погоду было не более пяти дней пути. До своего отъезда из обители Софья больше не виделась с Корсаковым. Встретив светлый день Пасхи вместе с сёстрами, она собралась в дорогу. Ровно две седмицы спустя, как она и предполагала, управляющий из Нежино прислал за ней экипаж. Тепло простившись с теми, с кем прожила бок о бок более полугода, Софи отправилась в имение, которое после смерти её супруга отныне принадлежало ей самой.
На третий день пути добрались до Завадного. Поздним вечером в ворота усадьбы въехал запыленный экипаж. Завадские гостей не ждали и были весьма удивлены, когда от сторожки на въезде прибежал мальчишка с известием, что в имение с визитом Софья Михайловна пожаловали.
Спустившись с помощью лакея с подножки экипажа, Софи едва сдержала слёзы радости от того, что вновь оказалась в месте, что было ей дорого. Войдя в просторный холл, она поспешила навстречу Ольге Николаевне, торопливо спускающейся с лестницы.
- Ma chère tantine, - улыбнулась она замершей в изумлении тётке.
- Бог мой, Софи, - покачала головой графиня, заключая племянницу в сердечные объятья. – Моя дорогая, девочка. Как же я рада, что ты приехала, - торопливо защебетала она, отойдя от первоначального изумления, вызванного переменами, произошедшими с Софьей.
- Я проездом, тётушка, - целуя подставленную щёку, отозвалась Софья.
- Но я надеюсь, ты погостишь у нас? – поинтересовалась Ольга Николаевна.
- Мне сказали, что Софи к нам пожаловала? – услышала Софья за своей спиной голос Дмитрия Петровича.
- Дядюшка! – радостно воскликнула она, оборачиваясь на знакомый голос.
- Боже мой, - раскрыл ей объятья граф. – Вылитая Елена, - потрясённо прошептал он, разглядывая племянницу.
- А где André? Он дома? – поинтересовалась Софья, оглядывая своих родственников.
- Увы. Жаль, он не застал тебя, - вздохнула Ольга Николаевна. – Андрей только вчера отбыл в столицу по делам службы.