Быстро освоившись в усадьбе, Софи через некоторое время заскучала. Хозяйство в имении велось отменно, благодаря твёрдой руке управляющего. Савелий Арсеньевич Горин, много лет прослуживший верой и правдой своим хозяевам, любое вмешательство в дела имения считал едва ли не оскорблением и проявлением недоверия, поэтому Софья и оставила любые попытки как-то влиять на него, смирившись с этим фактом, как до того смирялась со всем, что преподносила ей судьба. Каждое утро после завтрака она встречалась с Гориным, который с видимым удовольствием рассказывал ей о том, как обстоят дела, и о том, что планирует сделать, но на этом всё и заканчивалось. Далее она весь день была предоставлена сама себе. Привыкшая за полгода пребывания в обители к непрестанному труду Софья праздное существование стала находить утомительным. Она любила читать, но к её огорчению Нежино не могло похвастаться обширной библиотекой и разнообразием её содержания. Траур её ещё не окончился, и потому визиты к соседям исключались. Всё чаще её стали посещать мысли о бесцельности и бессмысленности её существования. Предназначение женщины быть женой и матерью, хранительницей домашнего очага, а ей и в этом было отказано. Она так и не стала ни той, ни другой. Истомившись от скуки, Софи всё чаще стала подумывать о том, что, когда истечёт положенный срок траура, ничто не мешает ей попытаться устроить свою жизнь. Оставалось решить, куда ей поехать, в Москву или в Петербург к началу светского сезона. С Первопрестольной её связывали не самые добрые воспоминания, и оттого, она почти сразу отказалась от мысли провести будущий сезон в московском доме Завадских. Мысль о том, чтобы поискать счастья в столице её пугала, но в тоже время чем-то завораживала. Никто в Петербурге не знал её прежней, и потому приехать в столицу было бы всё равно, что начать жизнь с чистого листа. К тому же в столице ей было, где остановиться. У Берсенёвых имелся роскошный особняк на Мойке, ранее принадлежавший её отцу, а ныне младшему брату Мишелю. Михаил, наверняка, будет рад, если она поселится там, - рассуждала Софья, - и они смогут чаще видеться.
Решение было принято и лето потянулось в томительном ожидании.
***
Прошло более полугода с тех пор, как Раневский оказался в плену, а говоря иными словами, в рабстве у Беркера в небольшом горном селении в самом сердце Османской империи близ Анкары. Александр ненавидел каждый день этой жизни, что ему приходилось влачить вдали от России, и его ненависть крепла с каждым прожитым днём. Терпение и покорность отнюдь не были отличительными чертами русского пленника и не мудрено, что копившаяся в душе злость и ярость однажды выплеснулись наружу.
Жарким августовским днём пленников как обычно выгнали на работу в каменоломню. Хозяин соседнего селения Али-бей задумал возвести небольшую крепость и за камнем для строительства обратился к Беркеру. Невольники работали с самого раннего утра и до поздней ночи, не разгибая спины. Нагружая добытым в каменоломне камнем арбу, Раневский уронил большой валун. Чертыхнувшись Александр нагнулся, чтобы поднять его и услышал за спиной свист кнута. Боль обожгла обнажённые плечи. Развернувшись, Раневский в мгновение ока молниеносным броском сбил с ног ударившего его турка. Вцепившись обеими руками, он сдавил шею надсмотрщика, пелена ярости застила глаза, ему казалось, что перед ним сам Беркер. Александр ощутил, как под его рукой всё чаще бьётся пульс и всё сильнее стискивал руки на горле хрипящего в предсмертных судорогах турка. Повиснув на плечах Раневского, двое рабов с трудом оттащили его от жертвы. Турок схватившись за горло, поднялся с пыльной дороги. Пообещав пленнику все кары небесные, он весь остаток дня старался держаться как можно дальше от этого русского, осмелившегося напасть на него.
Расплата не заставила себя ждать. Вечером, едва измученные непосильным трудом пленники добрались до своего жалкого жилища, в сарай вошёл Беркер со своими людьми. Указав им на Раневского, он стремительно вышел. Александр знал, что его ждёт: всё тот же столб и кнут. Беркер не стал сам наказывать пленника, а отдал орудие пытки тому самому надсмотрщику, которого едва не задушил Раневский. Всех рабов выгнали во двор, дабы они усвоили урок.