- Бог мой, Александр Сергеевич, - качал головой Андрей Павлович, слушая его рассказ о злоключениях в турецком плену. – Жаль, жаль Меньшова, но как же я рад, что вы живы. Уже отписали своим родным?
- Ещё нет, - нахмурился Раневский. – Но сегодня же отпишу.
Раневского временно разместили вместе с адъютантом Андрея Павловича. Александр не собирался задерживаться в расположении русских войск, в первую очередь он собирался позаботиться о судьбе Сашко. Он решил, что сам лично сопроводит паренька до Луганской станицы. Оставалось известить жену и сестру о том, что он жив и в скором времени объявится.
Раневский, взяв в руки перо, долго сидел над чистым листом бумаги. «Как написать о том? – размышлял он. – Какие слова подобрать, чтобы сообщить подобные вести?» - Александр тяжело вздохнул, не ложились слова на бумагу.
Будучи пленником Беркера, Александр много думал о том, как бы могла сложиться его семейная жизнь, коли довелось бы ему вернуться, и вот ныне, когда впереди был путь домой, вновь его стали одолевать сомнения. «У меня ещё будет время подумать, пока повезу Сашко домой, - рассуждал он. - К чему спешить?» С такими мыслями он закрыл чернильницу и убрал перо и бумагу. Ночью ему не спалось: мыслями он то и дело возвращался к Надин. «К чему лукавить? – вздохнул Раневский, - Отнюдь не желание увидеться с женой давало силы жить дальше». Где-то глубоко в душе теплилась надежда, что всё ещё в его жизни может перемениться. Но самое странное было в том, что он не мог вспомнить, как выглядит его ночная грёза. Прикрыв глаза, он пытался по памяти восстановить облик возлюбленной в воображении. Он знал, что у неё голубые глаза, мягкие, как золотистый шёлк локоны, нежная гладкая кожа, но всё это не желало скалываться в единый образ. «Как странно, - усмехнулся Раневский, - отчего я хорошо помню свою жену и совершенно забыл Надин? Стоит подумать о Софи, и в мыслях тотчас возникает её образ».
Стоя на крыльце небольшого деревянного дома, который занимали несколько офицеров Тверского драгунского полка, Раневский глубоко вдохнул морозный воздух конца ноября. Он сам себя загнал в ловушку. Всё проклятая гордость. Александр мысленно вернулся в те дни, когда на него свалилась весть о самоубийстве брата. Письмо от дядюшки пришло в Москву на адрес арендованной квартиры. Раневский не поехал сразу к Владимиру Александровичу, как тот просил в своём письме, а отправился прямиком в Рощино. Анатоль не оставил никакой посмертной записки, но, впрочем, причина того, отчего он наложил на себя руки, была и так очевидна. Разбирая его бумаги, Александр с трудом осознал истинный размер финансовой катастрофы, постигшей их семью. Одних долговых расписок набралось почти на сорок тысяч. Для гвардейского офицера эта сумма была непомерно велика. Оставалось одно. Как не противился Раневский тому, визита к Владимиру Александровичу было не избежать.
Дядюшка не преминул высказать племяннику все свои соображения по поводу его образа жизни:
- Ты ходишь по краю, Александр! – повысил голос Владимир Александрович, едва они остались наедине с племянником. – Бесконечно так не может продолжаться. Я наслышан о твоих похождениях: кутежи, дуэли, карты! Ради чего ты живёшь? Ради чего? Ответь мне Бога ради! Неужели пример Анатоля ничему тебя не научил? Я всегда считал, что ты способен на большее, нежели впустую прожигать свою жизнь.
- Полно, дядя, - сердито сверкнул глазами Раневский. – Я к вам приехал не затем, чтобы нотации выслушивать.
- Я помогу, но ты должен изменить свою жизнь, - уже тише заговорил он.
Владимир Александрович потребовал от него оставить службу и обзавестись семьёй, благо и подходящая девица на выданье уж имелась у него на примете. Только на таких условиях он был согласен оплатить долги Анатоля. Не раздумывая ни минуты, Александр ответил отказом, заявив, что он в состоянии самостоятельно решить все свои временные затруднения.