Последней ночью в Нежино Софье не спалось: она то проваливалась в короткий сон, то, вздрагивая всем телом, просыпалась от какой-то неясной тревоги. Явь и короткие ночные грёзы смешались в её сознании в причудливые образы. Закрыв глаза, она видела себя в Петербурге, в огромной и умопомрачительно роскошной бальной зале. И хотя до того никогда не бывала в столичном свете, она доподлинно знала, что это он – город, на который она возлагала такие большие надежды. Но самой странное было в том, что в этом своём видении на грани сна, когда мысли её потеряли чёткость, и трудно было определить, где её мечты о будущем, а где принесённые беспокойной ночью видения, она легко скользила по паркету под чарующие звуки вальса в объятьях Раневского.
«Господи! – перекрестилась она, поднявшись с постели. – Да что же это? Зачем ты мучаешь меня, Господи? Нет его более. К чему эти сны? Вот ежели бы Корсаков привиделся, то оно понятно было бы, а Саша…»
С тяжёлым сердцем поутру Софья покинула Нежино. Вполуха выслушав наставления Савелия Арсеньевича, девушка торопливо забралась в экипаж, поставленный на зиму на полозья, и, махнув рукой на прощание вышедшей проводить её домашней челяди, стукнула в стенку, подав сигнал трогаться.
Резво бежала по укатанному зимнику великолепная четвёрка гнедых. Мелькали за оконцем деревеньки, почтовые станции, заснеженные рощи и перелески. На ночлег останавливались в постоялых дворах. На исходе второй седмицы въехали в столицу. Несмотря на долгую дорогу и накопившуюся усталость Софья с живым любопытством всматривалась в столичные улицы, пока возница вез её к дому, где она родилась, и откуда двенадцать лет назад её увез старый граф Завадский. Экипаж остановился напротив довольно большого особняка, выбежавший из парадного лакей бросился отворять дверцу кареты. Ступив на заснеженную мостовую, Софья огляделась: багровый закат отражался во льду Мойки алыми всполохами, быстро спускавшиеся на город сумерки, скрывали очертания домов на противоположном берегу реки. Мимо под залихватское гиканье молодого возницы промчались небольшие санки. «Ну, здравствуй, столица», - вздохнула девушка.
- Софья Михайловна, - склонился в поклоне лакей, - милости просим.
Опираясь на его руку, Софи поднялась по ступенькам и, помедлив некоторое время, ступила в просторный холл.
- А ведь ничего здесь со времён Анны Михайловны и не поменялось, - тихо заметила она, всматриваясь в окружающую её обстановку в скудном свете пяти свечей в тяжёлом серебряном подсвечнике, который не в силах был рассеять полумрак, царивший в огромном холле.
Пожилой дворецкий, служивший в доме ещё при жизни madame Берсенёвой, торопливо перекрестился, разглядев позднюю гостью. Заметив его жест, Софи усмехнулась.
- Да не так уж я и похожа на маменьку свою, Фёдор, - похлопала она его по плечу. – Ну что, проводишь в комнаты, или так и будешь на пороге держать?
- Милости просим, барыня, - засуетился слуга. – Ужо готово всё, со вчерашнего вас ждали.
- Метель задержала, - улыбнулась Софья, направляясь вслед за дворецким.
- Ужин в столовую подать? – поинтересовался Фёдор.
- Скажи, пусть в комнаты принесут, - устало вздохнула Софи.
Первое утро в столице выдалось морозным и ясным. Отказавшись от завтрака и выпив по своему обыкновению лишь чашечку горячего кофе, Софи собралась на прогулку. Взяв себе в спутницы Алёну да лакея Никитку, дабы не заблудиться в большом городе, Софья направилась в галантерейную лавку. Дойдя до перекрёстка, она свернула на Невский и неторопливо зашагала вдоль улицы, разглядывая витрины и прохожих. Кого здесь только не было: прогуливалась, заходя в ту или иную лавку, чистая публика, спешили по своим делам служащие, мастеровые, мимо Софьи прошли два офицера Преображенского полка, чей вид свидетельствовал о том, что накануне молодые люди провели весьма бурную ночь. Один из них слегка замедлил шаг и оглянулся вслед Софье. Уловив краем глаза это движение, Софи не смогла сдержать довольной улыбки. Ах! как приятно было ощущать себя привлекательной, такой, вслед которой оборачиваются. Разглядев вывеску салона модистки, Софья замедлила шаг. Девушка в нерешительности замерла. Когда она готовилась к своему первому сезону в Москве, тётушка отвезла её и Лидию к Madame Мари-Роз Обер-Шальме, самой известной и дорогой модистке Москвы. Тогда Ольга Николаевна сама выбирала и фасоны, и ткани, и прочие мелочи, как то перчатки, кружева, ленты, шляпки, а ныне выбор предстояло сделать ей самой.