«Так не должно быть. Я должна объясниться с ним, я должна найти такие слова, чтобы он поверил мне, чтобы понял, что я ничего не испытываю к нему», - поднялась она с места и нервно заходила по комнате из угла в угол.
Алексей возвращался домой со странным чувством. Когда Софи не поправила его умышленную оговорку во время своего визита к ним, он решил, что она будет благосклонна к нему, но ныне он не был в том так уверен. Он не смог ничего прочесть по её глазам, которые она старательно прятала от него за занавесом роскошных ресниц, но видел, как бьётся тоненькая жилка на её стройной шейке, чувствовал её волнение, ощущал дрожь маленькой ладони в своей руке. Она ничего не сказала ему о своих чувствах, но ему и не нужно было слов, чтобы понять их.
«Отчего противится? То, видимо, игра. Как и всякая женщина, она холодна со мной, зная, что тем лишь сильнее разожжёт тот пожар, что горит во мне нынче», - решил Корсаков. Алексей легко говорил о любви, подобные слова не раз слетали с его уст и уж давно утратили своё истинное значение в его глазах. «En amour comme à la guerre tous les moyens sont bons. (В любви, как на войне, все средства хороши)», - улыбнулся он. Вновь в нём играла кровь, вновь появился азарт охотника, желание заполучить во что бы то ни стало. И чем сильнее будет сопротивление, тем более ценным будет приз.
Глава 12
На следующий день после полудня принесли обещанное Лидией приглашение на бал к Корсаковым. Софи долго вертела в руках изящную карточку, после визита к ней Алексея первой мыслью было отказаться, но нужно было объясниться с ним, заставить его понять, что не ради интрижки с мужем своей кузины она приехала в Петербург.
Минуло Рождество, которое Софья встретила с братом. Всё было как в далеком детстве: ель, украшенная стараниями самой Софьи и Алёны, сладости и обязательные рождественские подарки. Софи долго думала над тем, что можно было бы подарить мальчику двенадцати лет и, в конце концов, решила отдать ему медальон с портретами их родителей. Ведь она помнила и отца, и мать, а Мишель никогда их не видел, так пусть же медальон станет напоминанием о том, что у него они тоже были.
Это был тихий вечер, наполненный воспоминаниями о том времени, что они вместе с братом проводили в Завадном до того, как Михаил поступил в кадетский корпус. Софи про себя отметила, что Мишель сильно изменился за последний год: из робкого мальчика он превратился в серьёзного отрока. Вот вроде и прошёл вечер, так как того хотелось Софье: в их тесном маленьком семейном кругу, но в тоже время остался некий осадок на душе. Она, пожалуй, не смогла бы объяснить словами то, что чувствовала, но всё же та близость, что была между ней и братом прежде, словно бы исчезла, растворилась. Может оттого, что она сама так разительно переменилась, и дело было не столько в её новом облике, сколько в состоянии души, а может, от того, что Мишель повзрослел и более не находил общество старшей сестры для себя интересным. «Наверняка у него появились собственные друзья и интересы, а возможно, и тайны, которыми он не пожелал со мной делиться, оттого и возникло это отчуждение», - вздыхала она, лёжа в постели после праздничного ужина.
Наутро, после того как Мишель уехал обратно в корпус, к Софье на примерку пожаловала модистка вместе с обещанными платьями. Облачившись в сапфирово-синий бальный туалет из тончайшего шёлка, Софья замерла перед зеркалом. Она смотрела на своё отражение, но не видела его. Все мысли снова были заняты последним свиданием с Корсаковым: здравый смысл вопил о том, чтобы собрать вещи и, не оглядываясь, покинуть столицу, но тихий голос внутри нашептывал ей совсем иное: «Куда я поеду? В Москву? Туда, где каждый помнит меня как неуклюжую толстуху mademoiselle Берсенёву? Здесь же никто, кроме Корсаковых, не знает меня. Только здесь я смогу начать всё с чистого листа. А Алексей… Я должна объясниться с ним, я должна найти такие слова, чтобы он понял, что нас отныне ничего не связывает. Я смогу, я обязательно скажу ему о том», - размышляла стоя перед зеркалом Софья.