Выглянув в оконце, Андрей разглядел на дороге, ведущей к Рощино, двух всадников. Глухо стукнуло в груди и на мгновение замерло сердце: «Померещилось, - откинулся он на спинку сидения. – Вот уже и покойники мерещатся на дорогах, а всё от того, что все мысли только о ней одной, - досадливо нахмурился он. – Надо же! Раневский привиделся! И всё же…» Стукнув в стенку возка, Завадский подал сигнал остановиться.
- Чего изволите, ваше сиятельство? - заглянул возница.
- Поворачивай в Рощино, - бросил Андрей, зябко кутаясь в меховую полость.
- Как прикажете, барин, - отозвался мужик, забираясь обратно на козлы.
Александр спешивался у крыльца, когда на подъездной аллее показался тот самый возок, что промчался мимо них полчаса назад. Передав поводья конюху, Раневский остановился у крыльца, дожидаясь непрошеных гостей. Выбравшись из саней, Андрей замер не в силах ступить и шага с места.
- Раневский, - вырвалось у него. – Не обманули глаза, стало быть.
- Как видишь, - усмехнулся Александр, - не ждали, поди.
- Бог мой, но как!? Схоронили же тебя!
- Знать, не меня, - отозвался он, делая шаг навстречу. – Это долгая история, mon ami. Ну, входи же, полно мёрзнуть.
- Тимофеевич! Гости у нас! – окликнул дворецкого Александр, входя в переднюю.
- А Софья? Софья знает о том, что ты вернулся? – придя в себя от изумления, поинтересовался Завадский.
- Утром письмо в Нежино отправил, - отозвался Александр, снимая подбитый мехом казакин и передавая лакею.
- Так в Петербурге она, - тихо заметил Андрей, снимая шинель. – Я же к ней ехал.
- В Петербурге? – вскинул бровь Раневский. – И что же моя супруга в столице делает?
- Так… Времени-то прошло, - смутился Завадский.
- Идём! – нахмурился Александр. – Тимофеевич, пусть бренди в кабинет принесут, - распорядился он.
Оба замолчали, испытывая неловкость от сказанных слов. Дождавшись, когда лакей принесший графин и рюмки, выйдет за дверь, Раневский продолжил, наливая бренди себе и Андрею:
- Стало быть, супруга моя решила поискать счастья в столице, на брачной ярмарке?
- Неужели осуждать её станешь? – вскинулся Андрей.
- Не стану, будь покоен в том. Однако не мешало бы поторопиться с отъездом в Петербург, дабы не опоздать-то. Вдруг сыщется жених при живом-то муже, - усмехнулся Александр.
- Софи… Она так тяжело перенесла всё, - запнулся Андрей. – Полгода в монастыре провела, думала постриг принять.
- Даже так, - пробормотал Раневский.
«Жаль, что не приняла, - вздохнул про себя Александр. – От скольких бы неурядиц это разом избавило».
- Едем вместе в столицу! – предложил Андрей.
- Похоже, выбор у меня не велик, - улыбнулся Раневский.
- Так ты расскажешь, что приключилось с тобой?
- Если тебе это интересно, - располагаясь в кресле, отозвался Александр.
Раневский рассказал о своих злоключениях в турецком плену, опустив некоторые подробности. Слушая его, Андрей чувствовал, как по спине время от времени, пробегает озноб: «Я бы не смог, - вздохнул он. – Видит Бог, не смог бы. Руки бы на себя наложил, но не смог бы так жить», - покосился он на левую руку Раневского.
Глава 14
- Давненько я не был в столице, - заметил Раневский, выглянув в оконце экипажа.
В заходящих лучах зимнего солнца блеснул шпиль Адмиралтейства. Возница чуть придержал лошадей, пропуская кортеж, промчавшийся в направлении дворцовой площади, и свернул на Невский.
Андрей лишь улыбнулся краешком губ, ничего не ответив. Завадский всю дорогу был немногословен. Несмотря на то, что Раневский был женат на Софье, у Андрея возникло странное чувство вины перед ним. Сделав предложение Надин, он будто бы покусился на чужое, будто бы уводил чужую невесту. «Хотя кто его знает, может быть, она откажет мне по возвращении в Москву», - вздохнул он. Несколько раз он порывался сказать Александру о том, но не смог. Проведя седмицу в тесном пространстве экипажа наедине с Раневским, Андрей с горечью осознал, что былые дружеские узы, связавшие их некогда так крепко, канули в прошлое. Никто из них не говорил о том, что привело Александра в действующую армию и впоследствии в турецкий плен, но каждый думал о том. «Верно, я трус, - вздыхал Завадский. – Это также верно, как и то, что Александр не забыл о Надин. Разве можно забыть о ней? И пусть Софи совершенный ангел, но глупо было бы полагать, что её кроткий нрав и мягкий характер, способны вытеснить из сердца ту, чей образ преследует меня самого и днём, и ночью». Чем ближе была столица, тем мрачнее становился Раневский.