Ела мало. Обычно в шесть вечера за обедом она съедала что- нибудь горячее. А до этого, в двенадцать часов дня она выпивала кофе с белым хлебом и кусочком сыра, и потом, уже в десять вечера, пила чай с белым хлебом и вареньем. Как любили шутить ее дети, она не ела, а клевала пишу.
В постоянных хлопотах и заботах проходил день за днем, и ей порой казалось, что она «кипела в смоле». Но не раз она «закипала» из‑за ругани, которую ей нередко доводилось слышать в свой адрес. Софья предпочитала ни перед кем ни в чем не оправдываться. Она никогда не лукавила и ни за кого не пряталась. Ей хотелось просто достойно завершить историю своей супружеской жизни, тем более что она подошла уже к ее эпилогу.
Теперь Софье была необходима уверенность в том, что она является единственной обладательницей авторского права, и поэтому она решила проконсультироваться на эту тему с опытным юристом Денисенко, мужем Лёвочкиной племянницы, которому она доверяла. Софья позвала его в свою комнату для конфиденциального разговора и показала доверенность, выданную ей в 1891 году мужем на управление его издательскими делами. Ее интересовал вопрос: может ли она возбудить преследование литератора П. А. Сергеенко, который без ее разрешения выпустил толстовские сборники и хрестоматии, нанеся ей таким образом серьезный материальный ущерб? Денисенко заверил Софью, что сочинения мужа, написанные им до 1881 года, не являются ее собственностью, а то, что она издает их только по доверенности, никак юридически не оформленной, об этом никто не знает и не догадывается. Софья слезно просила его не разглашать этот факт. После компетентной консультации юриста она решила во что бы то ни стало получить официальную доверенность от Лёвочки, по которой она могла бы с полным правом преследовать охотников до чужих денег и собственности. Но для мужа подобные просьбы были чем‑то вроде пакостной отрыжки грешной собственности, воплощавшей в себе всю мерзостность мира. Слушая его речи, Софья впадала в уныние, думая о своей грядущей нищей старости, которую ей уготовил муж. Что ж, «все печально!», как говорил в подобных случаях ее любимый Ванечка. Софья все больше свыкалась со своей одинокой жизнью (при живом‑то муже!) и все чаще оставалась наедине со своими горькими мыслями. Ее сыновья постоянно жаловались на отсутствие денег, и она была вынуждена искать средства для их безбедного существования.
Действительно, дела у них шли не так уж гладко. Андрюша с Ильей частенько обращались к ней за помощью. Андрей после развода с Ольгой отдал бывшей жене и детям свое имение, а сам жил на скромное жалованье, которого, разумеется, ему не хватало. Илья был вообще непрактичным, да и семейство у него было немалым. Софья была вынуждена им помогать, и поэтому самым решительным образом стала требовать от мужа передачи ей всех прав на его сочинения. В противном случае она грозилась принять морфий. Лёвочка, конечно, протестовал и твердил одно: он и так уже очень сильно нагрешил тем, что отдал детям свое состояние. Он был убежден, что своим поступком только всем навредил, включая дочерей. Софья же думала о том, что если не будет юридически закреплено ее право на издания мужа за ней раз и навсегда, то все сочинения перейдут в безвозмездную общественную собственность, станут достоянием не семьи, а народа. Поэтому она самым решительным образом сосредоточилась на скорейшем оформлении права наследования на свое имя. Она была убеждена, что при живых наследниках оно не может быть оформлено на абстрактного собственника и, таким образом, принадлежать всем, а не конкретному лицу.
Безусловно, в этих ненавистных хитросплетениях она усматривала интриганский почерк Лёвочкиного «друга» Черткова. Поэтому в знак протеста Софья продолжала срывать ненавистные ей фотографии своего врага, приглашала в дом священников, чтобы они отслужили в доме молебен с водосвятием для изгнания его злодейского духа. Теперь кабинет мужа был наполнен запахом ладана. Младшую дочь Сашу Софья считала предательницей. Она нередко видела ее, о чем‑то перешептывавшуюся с отцом или с оглядкой выбегавшую из его комнаты, боясь, что кто‑то подслушивает их разговоры. Софье казалось, что она окружена какой‑то «морально непроницаемой стеной», за которой должна была сидеть и томиться, словно в заточении, и принимать все это как наказание за свои грехи, как тяжкий крест, как испытание.