Лёвочка сам прочел за вечерним чаем 22 августа 1884 года, вдень рождения Софьи, свой «Скорбный лист», не вызвав при этом ничьих обид. В общей сложности Софья насчитала 23 истории болезни, которые все были излечимы с помощью дружного смеха самих «пациентов» яснополянского «госпиталя», каждый из которых с нетерпением ждал следующего воскресенья, чтобы снова открыть «Почтовый ящик» и узнать, сколько было в обоих домах заколото цыплят, придушено кур, съедено баранов, привезено ростбифа и телят. Подобные заметки мужа казались Софье грубоватыми, так же как и «Расписание яснополянского дня»: 10–11 — кофе дома, 11–12 — чай на крокете, 12–13 — завтрак, 13–14 — опять чай на крокете, 14–15 — занятия, 15–17 — купание, 17–19 — обед, 19–20 — крокети катание налодке, 20–21 — маленький чай, 21–22 — большой чай, 22–23 — ужин, 23–10 утра — спанье. Расписание заканчивалось Лёвочкой почти с сарказмом: «А еще говорят, что мы мало работаем, да ведь так чахотку наживешь!» Софье гораздо больше нравились другие записки, в которых отражались красота, солнечность, беззаботность их летнего отдыха.
А муж теперь всех, кто жил эгоистичной жизнью, называл душевнобольными людьми, которых насчитывалось 99 из 100. Софье докучала его ворчливость, все более становящаяся похожей на стариковское брюзжание. Мужа все чаще раздражали посещавшие их дом молодые кавалеры, ухаживавшие за дочерью Таней, которая теперь была так далека от отца. Даже ее веселость уже не радовала его, а ведь еще не так давно он утверждал, что «веселье Богу приятно». Таня продолжала посещать Школу живописи, ваяния и зодчества, правда, очень часто пропускала занятия, к тому же ей следовало «жиру сбавить». Сын Сережа казался ему «невозможно тупым», с «кастрированным умом, как у матери». Умилялся он только Ильей, который как будто «прислушивался» к отцу, стал вместе с Лёлей «убирать свою комнату», таким образом хоть как‑то избавляясь от ненавистного отцу барства.
Софья была часто не в духе, напоминала собой колючку, поэтому «приходила мешать» мужу. Нелады между супругами дурно отражались на детях. Лев очень плохо учился, а Илья до поздней ночи играл в винт, вывозил любимую собаку на выставки, участвовал в спектаклях, но учебой совсем не занимался. В душе у Лёвочки нарастали внутренние упреки к Софье. Она не раз ловила на себе его суровый взгляд. Глаза его светлели лишь тогда, когда дети читали «Отче наш» на ночь.
Возбужденное состояние Софьи было вызвано ее очередной, двенадцатой беременностью, крайне нежелательной для нее, о которой она думала с отвращением. Она ничего хорошего не ждала от будущего лета, кроме скуки и болезни, переживала, что не успеет разродиться до приезда Кузминских в Ясную Поляну, мечтала о том, чтобы «эту мерзость проделать в одиночестве». В общем, она ехала теперь в Ясную Поляну «не на радость, а на муку». Самое лучшее время — купания, покоса, длинных дней и чудных летних коротких ночей — она должна была провести «в постели, с криком малыша и пеленками». Из‑за этого она впадала в «буйное отчаяние», была готова «кричать и приходить в ярость». Софья сразу же решила, что кормить новорожденного не будет, а возьмет кормилицу. Она даже успела заблаговременно все купить «на дешевых товарах, чтоб ее одеть». Муж был в ужасе от такого отношения жены к их будущему дитя. Ведь для него рождение малыша означало «неразгаданную тайну», призыв к любви и жизни. Она же оживлялась совсем иным, например, когда «с колокольчиками прилетал Коля Кислинский, Танин жених, обладавший магическим действием на девиц», которые сразу начинали порхать и петь. Она сама тоже бы порхала, если бы чаще слышала Лёвочкины восклицания: «Как ты красива!»
Между тем лето приближалось. Муж спал, как он говорил, «одним глазом», видел корень зла в «еде послаще». А Софья не понимала, в чем заключается его система упрощения семьи, где граница того, как жить надо, чтобы зарабатывать на хлеб своим творчеством? Что и говорить, перспектива остаться без денег, да еще накануне родов, пугала ее. Поэтому Софья взяла себя в руки и обдумала всё вперед: кормить ребенка не станет, а передаст всё в руки судьбы, сама же возьмется за издательские дела, совместит в себе, таким образом, функции жены и мужа. Она была убеждена, что пользы от нее для будущего ребенка не будет никакой: она находилась не в лучшей форме, была крайне нервная и слезливая, постоянно пребывала в страхе, ожидая недовольства мужа из‑за того, что взяла кормилицу Аннушку, которая теперь жила у нее вместе со своей восьмимесячной девочкой. Если бы дорогой Лёвочка попросил ее, чтобы она сама кормила ребенка, приласкал бы при этом, то она конечно же согласилась бы кормить грудью. Но муж был чужд, как никогда. Все время пропадал на косьбе с мужиками, уходил на заре, а возвращался только к вечеру. Она его почти не видела.