Глава XXI. «Под фирмой жены»
Софья теперь ни шагу не делала из дома. Она до трех часов ночи работала над изданием сочинений мужа: объявила подписку на новое, пятое издание, забрала дела у Николая Нагорнова, мужа племянницы Лёвочки, приглядывалась к флигелю, как к возможному складу для книг. Вскоре Софья наняла артельщика для укладки книг и для всякой беготни, потом вызвала к себе торговцев бумагой, перезнакомилась со всеми директорами московских типографий и выяснила, что московские цены гораздо ниже петербургских. Поэтому ее больше устраивало печатание Лёвочкиных книг здесь, в Москве. Софья также учла и то, что возможность держать корректуры у себя дома в Хамовниках ей тоже облегчала дело. Она даже смогла подключить Лёвочку к этой работе, и они, как прежде, в лучшие времена, трудились на пару. Муж еще раз пересмотрел все свои сочинения, написанные им за тридцать лет, исправил неточности, которые были когда‑то допущены переписчиками и наборщиками. Но самое главное, он вернул роману «Война и мир» первозданный вид — заменил все фразы на русском языке на французские, а все философские размышления из эпилога перенес в главы. Он с удовольствием взялся за корректуры «Люцерна», который был немного испорчен гегельянством, просмотрел свои педагогические статьи. Его привели в восторг сцены охоты в «Анне Карениной», он даже воскликнул: «Справедливо, прекрасно!.. Благодарствуйте, Лев Николаевич, — кланяясь при этом другому, воображаемому Льву Николаевичу, — справедливо вы написали и хорошо!» Несмотря на то, что свои художественные произведения он теперь считал «дребеденью», написанной «очень дурным человеком», Лёвочка вчитывался в них чрезвычайно внимательно. Софья же, напротив, наслаждалась и умилялась его художественным шедеврам. Как‑то вернувшись после шумного веселья с шарадами, она села за чтение корректур «Детства» и просидела до трех часов ночи. На нее нахлынули воспоминания, в ней проснулось совсем забытое детское чувство, которое она впервые испытала, будучи одиннадцатилетней девочкой. От чтения зарябило в глазах, и она не могла больше править корректуру. Слезы душили ее, и она зарыдала. Все‑таки Софья очень любила своего Лёвочку. Ей было больно от того, что со временем их любовь «загрубела», а так хотелось «соскоблить» наносное, чтобы вернуть прежнюю чистоту этому чувству.