Ты думаешь от известия, что Шурик сразу погиб, на месте, мне легче стало. Да хрена с два! До сих пор себя ненавижу! Трус! Какой же я трус! Я ведь после этого потихоньку на пенсию и ушел! Не мог больше с парнями на задержанию ездить.
Давай, наливай! Помянем душу раба Божьего Александра Викторовича Липкина, и всех наших, кто не дожил до сегодняшнего дня!
На расстрел.
Зимой дело было. После долгих Новогодних праздников. 20 век близился к концу, 11 месяцев оставалось прожить в этом страшном веке.
Я, как обычно, заступил на дежурство. Сначала посчитал пистолеты, потом пошел в ИВС спецконтингет принимать. Посмотрел личные дела будущих ЗК. Потом постовой вывел суточников (административно-арестованные). Смотрю один какой-то странный, что-то озирается по сторонам, дергается весь, спрашиваю у постового:
– Чего это с ним? – указывая на суточника
– Суточник Сидоров (пусть будет так). Месяц пил. Жена его по заяве позавчера сдала. Вчера «скорую» вызывали – давление 160 на 120 было. Фельдшер сказал: «Синдром отмены. Смотрите, вдруг «три белых коня» прискачут». Уколола его, дрых вчера весь день. Сегодня сам при смене обратил внимание, что странный какой-то, давай старлей (старший лейтенант) психа (врача-психиатра) вызовем, по-моему прискакали за ним. В ОПБ (областная психиатрическая больница) его надо везти. Хорошо, что пока не буянит.
– Сейчас, Славик, смену приму, а ты пока начальнику ИВС скажи, пусть конвоира готовит.
Принял смену. Пошли к начальнику меняться. Сменились, спускаюсь, слышу какой-то шум из ИВС доносится, залетаю в дежурку, хватаю ключи от ИВС и туда.
– Что случилось? – спрашиваю у начальника ИВС.
– «Белочка» к Сидорову пришла. Буянит в камере. Мы остальных суточников в прогулочный двор выгнали. Вызывай психа.
Из камеры слышалось: «Сатрапы, хрен я вам живой дамся, все одно на расстрел!»
Звоню врачу-психиатру:
– Лев Николаевич! Приезжайте пожалуйста, тут у нас суточника «три белых коня» посетили, надо бы его в ОПБ отправить.
– Как фамилия?
– Сидоров.
– Да это он прикидывается, чтобы его отпустили домой, дальше пить.
– Ну вы хоть придите, посмотрите. Может успокаивающим его уколите, а то он мне камеру разнесет.
– Хорошо.
Лев Николаевич – наш районный врач-психиатр, довольно молодой человек, крепкого телосложения, любил над милицией поиздеваться, пунктик у него такой был. Нет, никто из милиционеров ему ничего плохого не делал. Ага, попробуй только, и все, на службе можно ставить крест, потому как следующий медосмотр не пройдешь, доказывай потом, что у тебя с психикой все нормально. Даже если докажешь, никто на службе восстанавливать не будет. Не сказать, что Лев Николаевич не любил милицию, просто … пунктик такой.
В этот раз он пришел через полчаса – это быстро. Наверное некогда было, а может над нами каким-то другим образом приколоться хотел.
– Пошли старлей, показывай.
Я открыл ИВС.
– Подожди, – говорит Лев Николаевич, – послушаем, что больной говорит.
Из камеры доносилось то же самое, что и три четверти часа назад, что-то Сидоров там орал про расстрел, НКВД, ОГПУ и 37 год.
– Говорю же косит – говорит Лев Николаевич, и уже громче, чтобы Сидоров слышал – сейчас мы вас, Сидоров, лечить будем.
Сидоров в камере примолк.
Лев Николаевич подходит к двери камеры, показывает: открывай. Я открываю дверь камеры. Лев Николаевич делает шаг в камеру… и тут же получает от Сидорова валенком в лицо, и падает на пятую точку. Когда я успел дверь камеры закрыть – не помню, все так быстро получилось.
– Ну, что доктор, ваш диагноз? И что с Сидоровым делать? – спрашиваю у сидящего на пятой точке Льва Николаевича.
– Белая горячка! – говорит доктор, – Срочно госпитализировать в ОПБ. Выводите.
Выводите. А как? Валенком по лицу получать, как доктор, не хочется. И тут меня слегка перемкнуло.
– Сидоров! – ору, – с тобой говорит старший лейтенант НКВД такой-то, только что судом тебе вынесен смертный приговор. Выходи на расстрел. Прими достойно смерть, как истинный борец с большевистской властью.
– Открывайте сатрапы!
Открываю дверь. Стоит Сидоров уже в исподнем. Говорю ему:
– Одевайся.
– Все одно помирать, не все ли равно как.
– Ты что думаешь мы тебя здесь расстреливать будем? Нет, сначала надо в областной суд тебя везти, приговор подтвердить. Потому давай одевайся, живо. Дверь закрывать не буду.