Они расплатились за вино и вышли в сопровождении третьего – по-прежнему молчаливого. У Матиаса, который не мог показаться к клиентам раньше чем без четверти двух или двух ровно (потому что распорядок дня на острове существенно отставал от континентального), было предостаточно времени, чтобы съесть свои два бутерброда. Он бережно убрал содержимое в чемодан, закрыл его и, желая заказать себе выпить, сел за стол, ожидая возвращения хозяйки, которая ушла куда-то в глубь магазина.
Оставшись теперь один в зале, он стал смотреть прямо перед собой через стекло на дорогу, которая пересекала деревню. Она была очень широкая, пыльная – и безлюдная. По другую ее сторону возвышалась глухая каменная стена, высотой больше человеческого роста, за которой, несомненно, находились какие-то служебные постройки маяка. Матиас закрыл глаза и подумал, что ему хочется спать. Он встал очень рано, чтобы не опоздать на пароход. От его дома до порта не шел ни один автобус. На небольшой улочке в квартале Сен-Жак в одном из домов на первом этаже было окно, через которое виднелась уходящая вглубь комната, довольно темная, хотя давно рассвело; свет от маленькой лампы у изголовья светлым пятном падал на смятые простыни; на стене и потолке лежала огромная тень поднятой руки, освещенной снизу и сбоку. Но ему нельзя было опоздать на пароход: этот день, проведенный на острове, мог все спасти. Его продажи вместе с первыми часами, которые он утром продал в городе прямо перед отплытием, ограничивались пока только четырьмя парами. Потом он запишет их в ежедневник. Он подумал, что устал. Ни в кафе, ни на улице ничто не нарушало тишину. Тут же он заметил, что как раз наоборот – несмотря на расстояние и закрытую дверь – слышался мерный рокот волн, обрушивающихся на скалы у маяка. Их шум доносился до него так сильно и явственно, что Матиас удивился, как он не заметил этого раньше.
Он поднял веки. Разумеется, отсюда моря было не видно. За стеклянной дверью стоял рыбак – одной рукой держась за ручку, а в другой держа за горлышко пустую бутылку, – и заглядывал внутрь. Матиасу показалось, что узнает в нем одного из трех собутыльников, который вернулся обратно, – того, который сидел молча. Но когда человек вошел в зал, коммивояжер увидел, что ошибался. Кроме того, он понял, что радостное выражение на лице новоприбывшего было вызвано его, Матиаса, присутствием. Моряк действительно направлялся в его сторону, громко восклицая:
– Неужто это ты? Мне не мерещится?
Матиас приподнялся на стуле, чтобы пожать протягиваемую ему руку. Он как мог быстро завершил это рукопожатие и убрал руку, сжав пальцы в кулак, чтобы ногти спрятались в ладонь.
– Ну да, – сказал он, – это я.
– Старина Матиас! Давненько, черт возьми, а?
Коммивояжер опустился обратно на стул. Он не знал, как себя повести. Сначала он заподозрил обман: человек притворялся, будто знает его. Но поскольку ему было непонятно, какую выгоду мог извлечь из этой хитрости рыбак, он отказался от подобной мысли и согласился не отпираясь:
– Ну да, можно сказать, давненько.
Между тем толстушка вернулась; Матиас был даже рад доказать ей таким образом, что он не посторонний, что у него на острове действительно много друзей и что ему можно доверять. Призывая ее в свидетели, моряк продолжал:
– Бегу сюда за литровкой и нос к носу встречаюсь со стариной Матиасом, с которым мы уж не помню сколько не виделись. Чудеса!
Коммивояжер тоже не помнил, сколько они не виделись; и ему это тоже казалось странным. Однако напрасно он рылся в памяти, поскольку даже не был уверен, что именно там надо искать.
– Такое случается, – сказала хозяйка.
Она забрала пустую бутылку и принесла вместо нее полную. Получив ее, моряк заявил, что «лучше всего» записать ее на его счет «вместе с остальными». Женщина сделала недовольное лицо, но возражать не стала. Тогда моряк, рассеянно глядя в стену, высказал мнение, что, если бы у него был еще литр, он мог бы позволить себе пригласить на обед «старину Матта». Он не обращался ни к кому конкретно. Никто и не ответил.
Матиасу наверняка следовало вмешаться. Однако тут человек повернулся к нему и как-то преувеличенно ласково начал расспрашивать о том, что с ним «сталось с тех пор». Сообщить ему что-то по этому вопросу казалось затруднительным, поскольку заранее было неизвестно, с каких таких пор имелось в виду. Коммивояжеру недолго пришлось беспокоиться по этому поводу, так как никто, по-видимому, не собирался выслушивать его ответ. Его новый бывший приятель говорил в постоянно ускоряющемся темпе, так широко и мощно жестикулируя обеими руками, что возникали опасения за полную бутылку, которую он держал в левой руке. Вскоре Матиас уже не пытался разобраться в беспорядочном потоке слов и обрывочных указаний на их общее прошлое, которое якобы связывало его с этим человеком. Всего его внимания едва хватало, чтобы следить за то расходящимися, то сходящимися, а то и вовсе бессвязными движениями рук – одна из которых была свободна, а в другой находилась бутылка красного вина. Первая, более подвижная, увлекала за собой вторую; если бы ее нагрузили такой же ношей, как та, что стесняла движения левой руки, суетливость обеих рук была бы почти сведена к нулю – к незначительным смещениям, более медленным, более упорядоченным, менее размашистым, без которых, быть может, не обойтись – и за которыми, во всяком случае, легко мог проследить внимательный наблюдатель.