В стакане же молодой женщины, напротив, уровень жидкости не претерпевал никаких изменений. Она ничего не говорила и едва притрагивалась к пище. Из соображений чистоты – быть может, в честь гостя – после каждого кусочка она старательно обсасывала пальцы. Округлив рот, она вытягивала губы и несколько раз проводила по ним пальцем от основания к кончику. Чтобы лучше видеть, что она делает, девушка поворачивалась при этом вполоборота к окну.
– На берегу от него светло, как днем, – в заключение заявил рыбак.
Разумеется, это было неправдой: похожие на щипцы лучи маяков не освещают берег у подножия. Странная ошибка со стороны человека, считающегося моряком, тем не менее он, казалось, действительно полагал, что роль маяков состоит именно в том, чтобы в подробностях показывать мореплавателям те скалы, которых следует избегать. Должно быть, он никогда не выходил в море на лодке ночью.
Сидя в профиль, «малышка» застыла, засунув в рот средний палец. Наклонившись вперед, она сидела с опущенным лицом; округлившаяся и напряженная линия ее шеи сияла в лучах света.
Но она поворачивалась вполоборота к свету вовсе не для того, чтобы лучше следить за процессом отмывания пальцев. Насколько Матиас мог судить, глядя со своего места, глаза ее были скошены на угол окна, будто она пыталась разглядеть что-то через грязные стекла.
– Следовало бы ее выпороть кнутом, эту дрянь!
Коммивояжер не сразу сообразил, о ком говорит хозяин, так как не обратил внимания на его предыдущие слова. Когда он понял, что речь идет о младшей дочери Ледюк, то стал гадать, что привело моряка к такому выводу. Тем не менее он воспользовался паузой, чтобы поддержать мнение хозяина дома: судя по всему, что он слышал с самого утра, девчонку, кажется, действительно следовало бы хорошенько выпороть или даже подвергнуть еще более суровому наказанию.
В этот момент он осознал, что моряк смотрит в его сторону. Отважившись, он бросил быстрый взгляд влево; человек рассматривал его с выражением такого глубокого удивления, что Матиас, в свою очередь, тоже удивился. Тем не менее он не сказал ничего из ряда вон выходящего. Может, его собеседник просто уже не ожидал услышать от него ответ? Матиас попытался вспомнить, произносил ли он какие-нибудь другие слова с тех пор, как вошел в эту лачугу. Он не смог с уверенностью этого сказать про себя: возможно, он говорил, что в комнате жарко… может быть, еще какие-нибудь банальности по поводу маяка… Он отпил глоток вина и, ставя стакан на стол, вздохнул:
– С детьми столько горя.
Но с облегчением увидел, что рыбак уже о нем забыл; на его лице снова появилась недавняя озабоченность. Он молчал, положив свои неподвижные и незанятые руки на край стола. Направление его взгляда – поверх останков краба, пустой бутылки, еще полной бутылки и плеча в черном платьице – однозначно указывало в сторону квадратного окошка.
– Завтра будет дождь, – сказал он.
Он по-прежнему оставался неподвижен. Секунд через двадцать он уточнил:
– Завтра… или уж наверняка послезавтра.
Во всяком случае, коммивояжер будет уже далеко.
Не меняя позы, рыбак снова заговорил:
– Если ты стережешь тут Жаклин…
Матиас предположил, что тот обращался к своей юной спутнице, однако этому не было ни малейшего доказательства. Сама же она, снова принявшись обгладывать краба, сделала вид, будто не слышит. Моряк продолжал:
– Ты, может, надеешься, что я пущу ее в дом.
Слово «пущу» он произнес с ударением, так что становилось ясно, что под ним понималось совершенно обратное. Кроме того, как и многие на острове, он употреблял слово «надеяться» вместо «полагать» – которое в данном случае означало, скорее, «опасаться».
– Теперь она уж не придет, – сказал коммивояжер.
Ему захотелось сгладить эти несуразные слова, но он только еще больше смутился, чересчур поспешно добавив:
– Я имею в виду, в такое время она, наверное, пошла обедать.
Он бросил вокруг беспокойный взгляд; к счастью, никто как будто не обратил внимания ни на его слова, ни на его смущение. Девушка смотрела вниз, на кусок панциря, в который она пыталась просунуть кончик языка. Поверх линии плеча, которое тонкая ткань разделяла на две части – телесного и черного цвета, – мужчина смотрел в сторону окна.
Тихим, но отчетливым голосом он произнес эти два слова: «…с крабами…», которые, по-видимому, ни к чему не относились, а затем во второй раз залился смехом.
Внезапный страх, испытанный Матиасом, сменился ощущением потерянности, смешанной с усталостью. Он попытался за что-нибудь уцепиться, но нашел лишь клыки мыслей. Он спросил себя, что он здесь делает. Спросил, что он делал здесь больше часа: в рыбацкой лачуге… на краю обрыва… в сельской забегаловке…