Они оба почувствовали.
И чувствовали.
Пока он нависал сверху.
Пока она раскачивалась на нём.
Пока они лежали неподвижно лицом к лицу под покрывалом, которое появилось из ниоткуда, и разговаривали взглядами на особом наречии, всегда понятном, когда возникают те самые двое.
— Ты любишь меня давно, — прошептала Юля так тихо, как будто осторожно пробовала слова на вкус и никак не могла решить, произнести их утвердительно или задать вопрос.
— Люблю.
Данил столько времени носил это признание в себе, что думал, оно дастся ему с трудом, а на деле произносил его вслух легко, ощущая, насколько свободнее становилось внутри.
Юля села, прижимая к груди покрывало.
— Как давно?
Данил тоже принял полусидячее положение, прислонившись к спинке кровати.
— Мне кажется, я сразу влюбился в тебя, как только мы познакомились. А по-настоящему… осознанно люблю тебя с того похода в начале четвёртого курса.
— То есть, — ахнула она, — пять лет ты молчаливо питал ко мне симпатию, почти три года испытываешь сильные чувства… а я о них совершенно не догадывалась. Постой, — Юля погрузилась в воспоминания и нахмурилась. — В том походе я плюхнулась в реку…
— Потому что оборвалась тарзанка…
— Ты меня вытащил на берег…
— Ты успела здорово нахлебаться, стучала зубами и без остановки повторяла не отпускать тебя…
— А потом я сидела у костра в обнимку с другим парнем…
— И улыбалась ему так, как я до безумия захотел, чтобы ты улыбалась мне.
— Почему мы порой бываем так слепы? — Юля растерянно склонила голову набок и грустно посмотрела на Даню.
— Я не знаю. — Он подался к ней и заключил в объятия.
- Слава Богу, я оказалась небезнадёжной и прозреваю.
Юля пытливо вглядывалась в лицо Данила. Она трогала крохотную родинку, которую не замечала раньше. Та сидела финальной точкой с самого края линии тёмных волосков, указывающей на висок. Тонкие пальцы подрагивали, встречаясь с ещё незримой, но вполне ощутимой шершавостью щетины, которая начала пробиваться на его щеках и подбородке. Её Юля точно видела, но никогда не представляла, какая она: жёсткая ли, редкая, как покалывает и щекочет кожу.
— Дань, я же тебя люблю. Ты больше, чем друг. Всегда был. Близкий-близкий мне человек. Но я словно не позволяла себе принять в тебе мужчину. А сейчас как позволила… Кажется, что сердце взорвётся.
Она уткнулась лбом куда-то под ухом Данила. Он сполз на подушку, уложил Юлю в большей степени на себя. Не двигался и просто считал позвонки на её оголившейся спине, нежно отслеживая их сверху вниз и снизу вверх.
— Спрошу всё-таки кое-что? — Дан первым прервал их уютное молчание.
Юля промычала ему в грудь пугливое «угу».
Он засмеялся:
— Вот прямо покоя мне не дает.
Она приподнялась и опёрлась на локоть, глядя на него с подозрением.
— Про рубашку. — Юлин выдох облегчения прижёг кожу на его шее. — Мне понятно, почему не светлая и зачем карманы. Но для чего длинный рукав?
Юля поджала губы, её глаза заискирились.
— Сначала расскажи, почему не светлая и зачем же, по-твоему, карманы.
— Светлая сильнее просвечивает. Я как представил тебя в ней без белья на фоне солнечного света, чуть с ума не сошёл. А карманы, — Данил погладил Юлю вдоль ключицы, подцепил в середине край покрывала, которое будто срослось с ней, и слегка оттянул, частично освобождая обзор на спрятанную ложбинку. — Чтобы дополнительно прикрыть грудь. Правильно?
— Чтобы соски, — едва Юля их назвала, как они выскользнули наружу, — так откровенно, — она мазнула ими по рёбрам замершего Данила, — не торчали.
Он сильно сглотнул. Юля придвинулась ближе, посеяв два поля мурашек на них обоих, застыла в миллиметре от его губ и наконец чужим странным голосом ответила на главный вопрос:
— Рукава? Снова провокация мелькающим телом. Ты меня крупнее, пройма широкая. Положи я руки на стол — и в вырез, обходя меня, ты увидишь и мою лопатку, и подмышку, и грудь. А я не стремилась тебя соблазнять. Хотя теперь… — Она прихватила нижнюю губу Данила и сладко причмокнула, как будто ей было очень вкусно. — Стоит попробовать.