На противоположной части площади я вижу, как появляются наши портреты, имена, номера и вот, наконец-то, преступления.
— Давай! — кричу я Анхелю, иначе он меня не услышит. Мы одновременно нажимаем на кнопки.
Мне кажется, что ничего не происходит, но судя по реакции зрителей, это не так. Смотрю на свои руки: кожа на них полностью чернеет, как будто обгорает, а те места, которые моя группа поддержки так заботливо украшала невидимыми узорами трескаются. Полосы на груди багровеют и вспыхивают. Зрители кричат то ли от ужаса, то ли от восторга. Поднимаю голову на экран, и сама цепенею. Линзы стали полностью красными, узоры на щеках вспыхивают. До этого целая туника разрывается на мелкие лоскуты, но к счастью я не становлюсь голой. Толпа гудит еще громче, когда от туники начинают отлетать черные перья, которые пролетев небольшое расстояние превращаются в пепел.
С Анхелем произошли иные метаморфозы. Полосы на его тунике горят золотым солнечными светом, от рук исходит неестественное свечение. Его туника также рассыпается на белые перья, которые превращаются в золотую пыль. Я и Анхель на мгновение цепенеем, но потом, как и советовала нам Порция надменно смотрим на толпу.
От крика зрителей звенит в ушах. Я слышу, как толпа скандирует наши имена — такого они не делали по отношению к другим трибутам.
Так вот, что имел в виду Цинна, когда говорил о сходстве и различиях. Мы — небожители, мифические существа, так близкие Богам. Но я чудовище, несущее смерть и ужас, убийца невинных детей, а Анхель — добрый ангел, несущий свет простым людям, неудавшийся революционер. Не сдерживаюсь и улыбаюсь. Неужели никто из капитолийцев этого не видит? Не видит столь явной провокации?
Колесница доезжает до президентской трибуны и занимает свое место в последнем ряду. Я кидаю взгляд на президента Сноу. Он в упор смотрит на меня. Аплодисменты еще долго не смолкают, наконец-то ведущим удается успокоить зрителей, и они начинают вещать о Дистрикте-1. Я смотрю на экран.
Зрители встречают Лестера и Лилит овациями, конечно, не такими, как у нас, но, тем не менее, толпа возбуждена. И надо сказать, есть от чего. Первую половину пути Первые проезжают спокойно, но едва колесница достигает центра, Лестер и Лилит, как по команде поворачиваются друг к другу и сливаются в страстном поцелуе. Анхель присвистывает, а у меня отвисает челюсть. Чего не сделаешь ради победы. Впрочем, поцелуем дело не кончается. Все камеры показывают крупный план их лиц, и я вижу, как на них проявляется каждая жилка, каждая вена. Мгновение и их прекрасные лица становятся уродскими, а белоснежная одежда начинается пропитываться красной краской. Приглядевшись, я понимаю, что это кровь. Она стекает на колесницу. Лестер и Лилит отрываются друг от друга. Их губы все в крови. Они кровожадно взирают друг на друга. Зрелище по-настоящему жуткое. К моменту, когда колесница занимает свое место, их одежда полностью пропитывается кровью.
Толпа не может угомониться добрых пятнадцать минут. Наконец президент Сноу поднимается на трибуну и произносит стандартное приветствие. Он благодарит нас за нашу жертвенность и желает всем удачи. Колесницы заезжают в помещение, что напротив под трибунами. Нас там уже ждут стилисты.
— Вы были неподражаемы, — Цинна подходит ко мне и проводит ладонями по моим рукам, стирая «черноту».
— Наверное, нам надо было тоже поцеловаться, — говорит Анхель.
— Тогда мы ничего не сработало, — с улыбкой отвечает Порция.
К нам, прихрамывая, спешит Джерри.
— Ребята, это было круто, реально круто! — кричит он и обнимает меня. От шока, я ничего не делаю. Он отпускает меня и жмет руку Анхелю, рассыпается в комплиментах к нашим стилистам, затем так же стремительно убегает к своим. Анхель грустно улыбается, а Цинна на это говорит:
— Эти Игры будут очень сложными. Потому что здесь все друг другу друзья.
Не все, конечно… Но в целом, он прав.
***
Я просыпаюсь в десять часов — непозволительная в тюрьме роскошь. Эту ночь все заключенные провели в простой гостинице под присмотром церберов. Сегодня днем после обеда состоится программа-интервью Цезаря Фликермана. Правила немного поменяли: общаться мы будем до основной подготовки. До того времени трибутам подготовят выходной наряд.
Церберы провожают меня в столовую. Когда с трапезой покончено, все собираются по автобусам и следуют в Тренировочный центр. Цинна выглядит немного уставшим, наверняка работал всю ночь.
— Я говорил со знакомым: вы произвели большой фурор. Уже начали принимать ставки.
— И кто впереди?
— На данный момент, Лестер Вильямс и ты, — улыбаясь отвечает Цинна. — В принципе, это очевидно. Вильямс одним своим именем наводит страх на всех, а ты — опытный боец.
— А что про менторов? У нас будут тренировки?
— Тренировки будут. С менторами вроде как должны определиться сегодня, не знаю, правда, когда. Но пока не это важно, сейчас нужно продумать очередной образ.
В прошлые свои Игры я предстала самоуверенной профи. Это было, конечно, оправдано, но на деле сыграло злую шутку. Сейчас нужно действовать осторожнее, тем более, у меня нет такого преимущества, и против меня выступают не маленькие загнанные детишки, а самые настоящие преступники.
Цинна играет роль ведущего и задает мне несколько вопросов. Я стараюсь отвечать как можно более откровенно, но некоторые вопросы мне совершенно не нравятся.
— Все, хватит, — наконец сдаюсь я.
— Ты злишься, я вижу, — спокойно говорит Цинна. — Это нормально. Прости, если я тебя где-то задел, просто мне нужно было понять твое настроение.
— И что вам это дало?
Цинна устало трет глаза и откидывается на спинку дивана.
— Я могу задать тебе личный вопрос? Это не связано с интервью, вряд ли подобное озвучат на всю страну.
— Задавайте, — говорю я, скрещивая руки на груди.
— Когда ты поняла, что выжила, что ты чувствовала: разочарование или облегчение?
Я сама себе часто задавала этот вопрос. В свободное время, когда на меня находило вдохновение, я анализировала свое поведение на 74-х Играх и всегда приходила к одному выводу: я допустила много ошибок. Наверное, все началось с того момента, когда я вернулась к Катону. Если я бы этого не сделала, все могло бы быть по-другому. Первый год я чувствовала злость, это я точно помню. Но злилась я больше на себя, на свою беспомощность. Я никогда не воспринимала свое спасение, как облегчение. Мол, я выжила и должна радоваться. Нет, меня учили иначе. В Академии существует негласное правило: если ты умираешь — то борись до последнего и умри с достоинством. Почти все трибуты Дистрикта-2 следовали этому правилу, и я не исключение. Поэтому свое спасение я расценивала как унижение. Но когда полтора года назад я узнала подробности о своих последних минутах на арене, все переменилось. Да, я почувствовала облегчение. Потому что мне не пришлось убивать Катона.
Я смотрю в глаза Цинне, который терпеливо ждет мой ответ.
— Вопрос сложный, и у меня до конца нет на него ответа. Но, скорее всего, это была злость. На Капитолий, на саму себя. Я хотела победить, наверное, больше, чем кто-либо.
— Вот именно. Нужно показать это Капитолию. Показать, что они были не правы.
— Это опасно.
— Что может быть опасней Игр? — Цинна улыбается. — Если нужно, они отыграются на арене. А сейчас у них связаны руки. Я уже начал готовить для тебя платье. К ужину закончу.
Стилист уходит, а я остаюсь одна в комнате вместе с цербером. Включаю телевизор, чтобы как-то отвлечься от тревожных мыслей. Прокручиваю золотой браслет на руке. Интересно, Катон придет на интервью? Так хочется его увидеть, хотя бы в толпе. Так даже безопаснее. Сильно хочется курить, но Цинна строго-настрого запретил. Сказал, что это может оттолкнуть зрителей. Под вечер, ближе к ужину, возвращается Цинна с моим нарядом. Он предлагает перекусить, а потом начать примерку.
— Я кое-что выяснил про менторов. Распорядители отослали почти всем победителям приглашения на интервью. Все, кто в состоянии, приехали.