…Горькие спазмы начали душить командира. На глазах у него выступили слезы. Таким его видели впервые. До сих пор он был для всех воплощением воли и твердости, доходившей порой до жесткости. И никто не думал, что в жизни могут быть обстоятельства, от которых дрогнет и закаленное в боях сердце их командира.
Пока Шестаков справлялся со своим волнением, все стояли перед ним, опустив головы, мяли в руках шлемы, и было на душе такое чувство, будто они, оставшиеся в живых, виноваты в постигшей полк трагедии.
И только комиссар оставался внешне спокойным, уравновешенным. Твердым голосом он сказал:
— Мало нас осталось, но полк сохранен. Пополнимся — и снова в бой!
— Правильно, Николай Андреевич, — поддержал его Шестаков. — Помня о погибших, будем драться так, чтобы наше небо для фашистов стало пеклом. А сейчас — всем привести себя в порядок, почистить, поштопать, погладить обмундирование, помыться, подстричься. Возможно, нам будет устроен смотр. Нужно всем показать, что духом мы по-прежнему сильны.
Только вместо ожидаемого смотра пришел приказ сдать оставшиеся самолеты и через Керченский пролив отправиться в Закавказье.
Такой поворот дела Льва Львовича мало устраивал. Он был твердо намерен доукомплектовать полк техникой и личным составом и немедленно приступить к дальнейшим боевым действиям.
Однако высшему командованию было виднее, как поступить. И никто не должен был объяснять командиру, зачем со всех фронтов отправляются в далекие тылы различные части, в том числе и авиационные, мужественно выстоявшие в первые месяцы войны, прошедшие суровую школу самых ожесточенных боев, накопившие большой опыт борьбы с немецко-фашистскими захватчиками.
В Ставке Верховного Главнокомандования, в Генеральном штабе уже видели зарницы Московской битвы. Там уже накапливали силы для будущих ответных сокрушительных ударов по ненавистному врагу…
— Ну что ж, боевые друзья, готовьте самолеты к сдаче, — объявил Шестаков, и опять к его горлу подступил предательский комок. Трудно, очень трудно было расставаться со своими родными «ишачками». Сколько на них проведено схваток, сколько одержано побед! И вот теперь надо с ними прощаться. Все понимали: пришло время пересаживаться на новую технику, на старую уже надежды нет. Но ведь столько связано с ней!
Верховец, умевший как никто другой улавливать общее настроение, сказал:
— Будь моя воля, я бы законсервировал несколько И-16, чтобы после войны установить их на пьедесталы и первый такой памятник соорудить в Одессе.
— Это было бы святое место для всех защитников неба Одессы, — поддержал его Дубковский.
Под руководством Кобелькова техники и механики привели своих «ишачков» в порядок, как могли, подлатали их. Собрали они и истребители Шестакова, Верховца.
И вот наступила минута прощания.
Командир и комиссар подошли к своим видавшим виды «ястребкам», украшенным алыми победными звездочками, погладили их борта, вышли на середину стоянки.
— Сегодня мы прощаемся с нашими боевыми самолетами — верными, крылатыми друзьями, — срывающимся от волнения голосом сказал Лев Львович. — Слава им, защищавшим одесское небо!
Шестаков и Верховец разрядили свои пистолеты, им эхом вторил весь полк.
Салют вам, славные, героические «ястребки»! Вы навсегда останетесь в сердцах тех, кого поднимали в бой ваши честные крылья!..
Машины под расписку принял представитель службы тыла Черноморского флота. Он прошелся по всей стоянке и в конце ее увидел два нигде не учтенные УТИ-4.
— А эти откуда? Почему не значатся в передаточной ведомости? — спросил строго.
— Мы их сдавать не будем, — твердо ответил Шестаков, — они нам самим пригодятся.
Дотошный представитель тыла извлек из бокового кармана какой-то документ, заглянул в него, протянул Шестакову:
— Тут сказано: принять всю имеющуюся в наличии авиационную технику.
— Считайте, вы всю и приняли, а эти две машины мы прихватим с собой.
Но офицер оказался несговорчивым. Он стал звонить в штаб. Оттуда приказали: забрать все. Выручил Кобельков.
— Эти машины за полком не числятся, — сказал он. — Мы прихватили их с аэродрома Одесского аэроклуба. Потому их нет и в передаточной ведомости.
— Это другое дело, — сдался представитель службы тыла. — Не числятся, значит, их нет в природе, тогда и говорить не о чем.
Молодец Кобельков, вовремя подоспел: Шестаков готов был вот-вот взорваться. Комиссар видел, как задвигались на его скулах желваки — недобрый признак. Спасибо, инженер выручил.