— Да, это именно так, — ответил капитан, — оба проявили настоящий героизм в Одессе. Там на железнодорожном вокзале вражеская зажигательная бомба попала в эшелон со снарядами. Керекеза и Сусанин не растерялись, вскочили в маневровый паровоз и растащили вагоны, чем спасли почти все снаряды, каждый из которых был там на вес золота.
— Вот это люди! — откровенно восхитились мы, не ведая того, что нам предстоит еще многому удивляться в этом необычном, героическом полку.
А капитан Заика, как будто не замечая произведенного на нас впечатления, продолжал:
— Между прочим, Керекеза и Сусанин известны у нас и как юмористы-сатирики. Эта слава пришла к ним после того, как они в Одессе сочинили ответ гитлеровцам на их предложение прекратить сопротивляться, сдаться в плен. Тут Заика с выражением прочел такое двустишие, что мы взорвались смехом от столь неожиданной остроты в адрес бесноватого фюрера и его приспешников. Заразительнее всех смеялся Амет-хан, очень любивший меткую шутку, острое словцо.
Вот такими, заливающимися смехом, и застали нас сошедшие в общежитие сразу три летчика с Золотыми Звездами на груди.
— Вы посмотрите, какое веселое пополнение к нам прибыло! — громко сказал невысокого роста блондин с живыми карими глазами.
Мы вытянулись по стойке «смирно», четко представились, догадавшись, что белобрысый капитан — из полкового начальства.
Это действительно был заместитель Шестакова капитан Михаил Баранов, о котором в дни обороны Сталинграда мы не один раз читали во фронтовой и армейской газетах. С ним пришли Иван Королев и Василий Серогодский.
Заика пояснил им, по какому поводу мы смеялись, Баранов, тоже впервые слышавший об этом, в свою очередь улыбнулся:
— Да, настоящая сатира! — согласился он и, заметив, что мы поторапливались приводить себя в порядок к предстоящей встрече с командиром, предупредил:
— Сегодня Шестаков не сможет вас принять, у него много неотложных дел. Так что знакомьтесь пока с людьми, обстановкой, осматривайтесь, привыкайте…
У нас сразу спала напряженность: все-таки легче представляться командиру после того, как более-менее освоишься в новом полку.
Так мы все рассуждали, только я со своими расчетами, как говорят в таких случаях, попал впросак. Мы быстро сдружились с летчиком Женей Дранищевым. С утра следующего дня он вызвался быть моим экскурсоводом по городку. По дороге он кое-что поведал о населявших эти места калмыках, их обычаях. А когда проходили мимо одной приземистой хатки с цветастыми занавесками на окнах, сказал:
— А вот тут живут Шестаков и Верховец.
И только он это сказал — открывается потрескавшаяся, давно не видавшая краски дверь, и на пороге появляется стройный, подтянутый, аккуратно выбритый, с Золотой Звездой на груди майор.
— Шестаков! — успел шепнуть мне Дранищев.
Я опешил от столь неожиданной встречи. У меня по спине поползли мурашки. И было отчего — по сравнению с командиром я выглядел прямо-таки жалко: давно не стиранное, обносившееся обмундирование, стоптанные сапоги да к тому же, не ожидая такого сюрприза, я шел с расстегнутым воротом, держа в руке потертую, видавшую виды фуражку.
Майор осмотрел нас пристальным, строгим взглядом серо-голубых глаз.
— Подойдите ко мне! — приказал он властным голосом.
Не в силах выпрямиться, втянув голову в плечи, мы сделали несколько шагов вперед, остановились.
— Здравия желаем, товарищ майор!
Не ответив на приветствие, Шестаков жестко спросил Дранищева:
— Утренний променаж совершаете? Моцион, так сказать. А почему воротники расстегнуты?
Мы суетливо застегнулись.
— Виноваты, товарищ майор, жарковато, — извиняющимся тоном произнес Дранищев.
— А почему вы за двоих расписываетесь? Сначала позволяете себе разболтанность, новичку подаете плохой пример, а потом и себя, и его выгораживаете?
Тут уж и я подал голос.
— Товарищ майор, я виноват, больше такого не повторится.
— А с кем имею честь говорить? — язвительно спросил Шестаков, давая понять, что прежде чем оправдываться, я должен был представиться.
— Извините, товарищ майор, старший сержант Лавриненков…
— Из четвертого полка?
— Так точно!
— У вас что ж, все там такие?
— Никак нет, товарищ майор!
— Сколько сбитых? — вдруг спросил Шестаков.
— Девять, товарищ майор.
— Какие? — с интересом спросил Шестаков.
— Большинство — «мессершмитты».
— М-да-а, — протянул он неопределенно, потом снова взялся за меня: