— Элам вроде бы говорил, что ты ему благоволишь, — заметила Кьяра. И поняла, что замерла, ожидая ответа. Внутри проснулась невероятная жалость к самой себе. До чего я дошла?
Адель помедлила.
— Из всех остальных, сватавшихся ко мне, он — самый молодой и симпатичный. И, возможно, при любых других обстоятельствах я бы купилась на всю эту историю с похищением. Но теперь я все знаю. — Она пожала плечами. Потом повернула голову и посмотрела на наемницу: — Правда за правду. Ты любишь Равенну?
Кьяра поняла, что пропала. Она для себя-то еще не разобралась в этом вопросе, а эта девочка требует ответа. Не просто требует. Краем глаза Кьяра видела, как гордо вздернулся подбородок дворянки. И что это за дурацкая привычка задирать нос по любому поводу? Благородные были слишком… Слишком. И она тоже благородная. У нее невероятное состояние, лучшие шелка, деликатесы, от которых ломится стол. Собственный садовник. А у меня? Сараюжка в горах, три грядки с зеленью и мороженая баранина. Ей снова вспомнились хищные зеленые глаза Равенны, ее губы, шепчущие: «Мы с тобой — одно». Это была неправда, как и все в ее проклятой жизни. Боги, вы слишком жестоки, когда дарите одним все, а другим — желание получить все.
— Да, — внутри что-то оборвалось. Кьяра почувствовала, как дрогнуло тонкое запястье дворянки в ее руке, и мысленно прокляла себя. — Я люблю Равенну. Она — вся моя жизнь.
Сложная, запутанная, тяжелая, больше похожая на выживание. И при этом такая яркая, такая быстрая, порывистая и немыслимо прекрасная. Как Равенна. Кьяра грустно улыбнулась и высвободила руку.
— Хватит уже валяться тут. Действительно можно солнечный удар схватить.
Она поднялась, отряхивая одежду и не решаясь встречаться глазами с дворянкой. Та молчала и не двигалась. Кьяра подобрала с земли бутылку и допила теплые, выдохшиеся остатки вина. И пока пила, осторожно взглянула на Адель. Та смотрела в синее небо, лицо у нее было сосредоточенным.
— Мне кажется, ты врешь, — тихо сказала она. Кьяра опустила бутылку и проговорила как можно более зло:
— Что может знать об этом девочка из золотой клетки?
Развернувшись, она зашагала к дому.
В погребе стоял бренди, пыльная пузатая бутылка мутно-коричневой жидкости. Равенна давным-давно привезла ее откуда-то с севера и подарила ей, со смехов заявив, что Кьяра должна распить ее тогда, когда она будет далеко в море.
Когда завоют холодные ветра, и ни одна шлюха не сможет утолить твой голод. Когда волны будут с ревом грызть причал, взметая в свинцовое небо белые хлопья пены. Когда тебе покажется, что я уже никогда не вернусь, и тебе незачем больше меня ждать. Обещай, что нажрешься этим бренди, а потом будешь плясать пьяной на столе и смеяться громче всех, кто есть вокруг. И в тот же вечер мой корабль войдет в гавань, клянусь тебе всеми морскими бесами.
Кьяра взвесила бутылку на руке. Это было десять лет назад. Тогда Равенны не было в порту около восьми месяцев, и Кьяра чуть ума не лишилась от тревоги. И потом пиратка приплыла и подарила этот бренди. Наемница берегла его как зеницу ока. Во время одной из разборок между Южными Танцорами и Красными Псами, ее выследили до дома и подожгли его, когда ее там, по счастливой случайности не было. Она помнила, как вбежала в горящее инферно, облившись ведром ледяной воды, и едва не погибла, лишь бы достать это своеобразное доказательство любви Равенны.
Забрав бутылку, Кьяра вышла из дома и направилась на другую сторону долины, сквозь сосновый бор, через холодный ручеек, еще дальше, к расселине в скале, ведущей к открытому всем ветрам уступу. Она долго карабкалась по отвесным скалам, засунув бутылку за ремень штанов, но вскоре добралась до открытого всем ветрам плато. На горизонте, далеко-далеко впереди виднелась едва заметная полоска синего моря, сливавшаяся с небом. Воздух здесь был разреженный и холодный, ветер со всей силы драл ее одежду, грозился столкнуть ее вниз. Она подошла к самому краю и взглянула в бездну. Горный склон порос пушистым зеленым лесом. Отсюда было видно и ее крохотный домик в долине, казавшийся на таком расстоянии игрушечным, и бурелом возле выхода из долины, и даже крохотные крыши Травного Холма вдалеке. Но Кьяра, как и всегда, повернулась к морю. Равенны там уже не было, Равенна вернулась, но море манило так же, как и раньше.
Наемница уселась на камень, скрестив ноги, и выдрала зубами пробку из бутылки. В нос ударил запах крепкого бренди, легкий аромат яблок и соли. Ветер играл с ее совсем короткими волосами, когда она сделала первый глоток. Напиток обжег горло, но развернулся во рту диковинным терпким цветком. Прямо как ты, моя любимая. Такая жестокая и такая сладкая. Кьяра оперлась руками на колени и уставилась на море. Эти волны, вечные, медленные, накатывающие на берег с невыносимо равнодушным шумом. Они дали ей Равенну и отнимали ее каждый раз, когда та слышала что-то в их странной песне и начинала тосковать. В такие моменты она была похожа на волчицу, прислушивающуюся к чему-то, слышимому только ей, которая мечется по краю леса, не решаясь войти туда, а потом резко срывается, сломя голову бежит, уступая непреодолимому зову крови. Бежит, чтобы отдаться самому сильному самцу в стае, чтобы через время крохотные серые комочки открыли глаза и сощурились от яркого солнца, продолжая бесконечную песню жизни.