К исходу дня в назначенных для выкупа местах образовались длиннющие очереди. Золото и серебро тщательно взвешивали и пересчитывали, складывали в сундуки. На выкупленное имущество навешивалась печать Джереми Пратта.
Явился губернатор, чтобы спасти свой чудесный дворец, совсем недавно выстроенный из привозного итальянского мрамора.
Настоятель собора долго торговался, пытаясь сбить цену, взывал к благочестию и путал небесной карой за святотатство, но Пратт папистских угроз не устрашился и получил от клириков сполна - и за храм Святого Диего, и за все остальные церкви, часовни и монастыри.
В результате четырехдневной торговой операции, в ходе которой порт Сан-Диего по кусочкам выкупил себя у корсаров, на флагманском кораб-_ ле^обралосъ_ сокровище, которое не снилось ни одному золотому каравану. Многие вельможи и купцы расплачивались драгоценными камнями-по той простой причине, что, спешно покидая го-род, они главную часть своих богатств зарыли в зеМлю или спрятали в укромных местах, а алма-- зы, изумруды и рубины увезти было нетрудно. Не дЬставать Же из тайников при корсарах зарытое золото и серебро? Губернатор, например, за мраморный дворец отдал большой круглый бриллиант редкой розовой окраски.
Но и золота с серебряной посудой у жителей Сан-Диего было взято невиданное количество.
С этой умопомрачительной добычей победоносная эскадра вышла в море. Дележ предполагаюсь произвести по возвращении, с соблюдением всех предписанных королевским законом формальностей.
Однако злая судьба Невезучего Корсара опять нанесла удар. Невесть откуда, при яснейшей погоде, вдрут налетел страшный смерч и разбросал корабли во все стороны. Три остальных судна, сильно потрепанные, в конце концов прибыли одно на Барбадос, другое в Бриджтаун, третье сдаюсь французам на Тортуге. Но «Бешеный», вместе с командой, сокровищем и капитаном Прат-том, сгинул бесследно.
«Так и пропала самая большая в истории корсарская добыча», - с горьким вздохом завершил 2 Логан свой рассказ.
Мичман Проныра спросил: «А может, этот ваш Пратт просто сбежал со всеми трофеями и сейчас живет где-нибудь припеваючи?»
«Где? - пожал плечами ирландец. - Такое богатство не спрячешь. И потом, он ведь на «Бешеном» был не один. Хоть экипаж сильно поумень-шился после боя в бухте Сан-Диего, на борту оставалось почти восемьдесят душ».
Мы еще долго обсуждали эту историю, действительно захватывающую и таинственную. Но самое загадочное произошло в конце разговора.
«Что-то я нынче разболтался, - быстро проговорил Логан, услышав за дверью шаги. - Про сокровища Пратта молчок, ясно? Потом объясню...»
Вошел Дезэссар и удивился всеобщему молчанию.
Так я и не поняла, почему Гарри не пожелал продолжить разговор при капитане. Что ж, подожду объяснений.
Тема занятий с отцом Астольфом тоже была необычайно интересной. Он рассказывал о милосерднейшей сфере медицины - anaesthesia, что по-гречески означает «бесчувствие». Бренное наше тело устроено наподобие крепости, все ворота которой охраняются сторожевыми псами. Имя им - нервы. Лишь только в той или иной части крепости обнаружится вражеский агент либо укрепления подвергнутся атаке неприятеля, псы громко лают-подают сигнал, который невозможно пропустить. Этот сигнал и есть боль. Таким образом, главная миссия боли благотворна. Но с не меньшей яростью псы набрасываются и на тех, кто пытается исправить разрушения, причиненные ранением или болезнью. И тогда боль превращается в помеху, доставляющую тяжкие стра-тдния и даже способную лишить жизни.
С незапамятных пор лекари пытаются приучить цепных псов нашего тела к дисциплине -чтоботш вгрызались только во врагов, но не в друзе*. При хирургической операции, дабы ослабить терзания и метания больного, ему можно дать смесь опия и тертой мандрагоры, что погружает ет|»адальца в сонное и бесчувственное оцепенение. Но дозу следует соотносить с состоянием пациента. Если он недостаточно силен, сон может оказаться вечным. От слишком большой порции опиата умер Авиценна, великий медик Востока. Его последователи, арабские лекари, протирают раненое место губкой, смоченной в растворе гашиша - это тоже дает облегчение. Ту же губку можно приложить к лицу оперируемого, и, надышавшись дурманного аромата, он засыпает. А в Англии с тдвних времен известен дуэйл - порошок из желчи кастрированного кабана, латука, болиголова, белены, брионии и корня мандратры.
Некоторые отпы церкви заявляют, что применение обезболивающих средств противно религии, ибо нельзя при помощи хитроумных уловок уклоняться от испытаний, которые ниспосылает нам Господь. Но отец Астольф полагает, что нельзя требовать от слабой человеческой плоти слишком многого. Не всем, как ему, ниспослан дар исцеляющей молитвы, а долг врача - не только лечить больного, но и по мере сил избавлять его от лишних мук.
Мало кто из докторов обучен науке обезболивания. Тем ценнее дар, врученный мне добрым монахом: белое маковое молочко, из которого можно изготовить сонный эликсир «морфин», а также все прочие необходимые для анестезии ин-федиешы. В том числе я получила великое сокровище - настоящий корень мандрагоры, удивительно напоминающий формой человеческое ело.
Растение это встречается редко, и доставать его надо с превеликой осторожностью, ибо, как говорят, оно страдает и даже кричит, когда его выдергивают. Крики эти будто бы способны лишить рассудка всякого, кто их слышит. Правда это или нет, точно неизвестно, однако на всякий случай корень извлекают из земли необычным способом: аккуратно обвязывают растение веревкой, которую прикрепляют к ошейнику сильной собаки. Потом, отойдя подальше, подзывают пса, и тот вытягивает мандрагору. Кричит ли она при этой процедуре, Бог весть. Отец Астольф, не желая искушать Провидение, заткнул уши и ничего не слышал, а у собаки рассудка нет, так что терять ей нечего.
До ночи мы терли, варили, цедили, выпаривали - и получили пузырек спасительного зелья, которое мне очень пригодится.
Теперь мой учитель спит, а я решила записать всё, что нынче узнала.
25 марта, суббота.
Двадцать восьмой день плавания.
Вот еще один разговор с отцом Астольфом, состоявшийся в странных обстоятельствах, но о них позже.
Монах стал объяснять мне, почему на старости лет решил стать морским капелланом, хотя вся его предшествующая жизнь проходила на суше.
Корабль, сказал он, это образ всего человеческого мира, окруженного пустотой и ужасом Вселенной. Притом образ мрачный, не согретый теплом любви, ибо здесь мужчины оторваны от лучшей части своего бытия - жен, детей, матерей. Мужчины без женщин - это проявление всего худшего, что есть в человеке. Как и женщины в отрыве от мужчин. Недаром протестантские вероучители, среди которых было много людей мудрых и достойных (очень смелое утверждение в устах католического пастыря), выступали против мужских и женских монастырей, где часто процветают сухое изуверство или истеричный фанатизм. В соединении полов, в семье заключена великая мудрость Божья. Любящие супруги гасят друг в друге злое, подобно тому как в арифметике перемножение минусов обращается плюсом. Самая отвратительная разновидность людского сборища - это мужчины, соединившиеся для какого-нибудь лихого дела вроде войны или разбоя. Но на земле солдат или разбойник все же не находится в отрыве от большого мира, где есть убежища в виде церквей, мирных хижин или святых мест, источающих благодать. А корабельный экипаж бесприютен и безнадзорен, это плавучий вертеп всевозможных грехов и злых помыслов. Особенно сие верно в отношении корабля корсарского, на котором собраны люди, почитающие себя христианами и добропорядочными гражданами, однако стакнувшиеся ради грабежа и убийства. По мнению отца Астольфа, корсар еще гаже пирата, поскольку тот ощущает себя изгоем и знает, что на берегу его ждет виселица. Корсар же возвращается домой со спокойной совестью и чувством выполненного долга. Самых алчных и удачливых земная власть щедро награждает и провозглашает героями.