Дослушав до этого места, я не удержалась и спросила: «Если вы считаете тех, кто плывет' с нами, мерзавцами, зачем вы здесь?»
Он удивился: «А где ж еще быть пастырю, если не с заблудшими овцами? Я врачеватель, исцеляющий души от зла. Мое место там, где самое пю-илище. Не в монастырском же мне саду сидеть -благочестивые книга читать да духом умиротворяться?»
Тут важно пояснить, что во время этой нравоучительной беседы мы оба сидели верхом на боцмане Выдре. Это злой человек бешеного нрава. Его боятся все матросы, что для дисциплины, наверное, и неплохо- Скверный характер Выдры, как объяснил отец Астольф, объясняется душевным -Недугом. Боцман подвержен судорогам эпилептического свойства. Сегодня с ним приключился сильный припадок, так что у меня получилось практическое занятие по падучей болезни.
С бьющимся в корчах эпилептиком следует обходиться вот как. Спеленать руки и ноги, чтоб он не нанес себе вреда; вставить в рот палочку во избежание прикуса языка; потом лить на голову студеную воду.
Пока монах живописал мне мерзость корсарства, я все время тонкой струйкой лила боцману на гемя воду из кувшина. Выдра хрипел, грыз палочку, на губах у него пузырилась пена.
26 марта, воскресенье. Двадцать девятый день плавания. Мы плывем уже целый месяц, а конца всё не видно!
Наконец меж туч выглянуло солнце - и опять не с той стороны, где ему следовало. 71оган объяснил, что мы сейчас «спускаемся» под норд-вестом к западу, чтобы потом «подставиться» под послеполуденный зюйд-ост. Я с унынием наблюлала, как резво мы «спускаемся», отдаляясь от утреннего солнца и, следовательно, африканского берега.
Из-за воскресенья учебы не было. Отец Астольф служил морскую мессу и исповедовал ко-манду. Всякий раз после этого он делается бледным и изможденным, ибо принимает на себя грехи сорока с лишним человек. Монах залезает в койку и долго лежит лицом к стене. Трогать его в это время не следует.
1
27 марта, понедельник. Тридцатый день плавания.
Снова густая облачность. Хороший бриз. Я те-ч р+ а умею читать показания лага - мы про-шд;< за с^ки целых 150 миль.
Единственное маленькое происшествие за день. Матрос по прозвищу Барсук, очень смешливый, так безудержно хохотал на шутку кого-то из товарищей, что у него выскочила челюсть. Теперь уж покатывались все вокруг, а бедолага лил слезы , и мычал. Отец Астольф по-латыни объяснил мне, что нужно нанести короткий, точный и сильный удар, чтобы сустав встал на место. Но показать, как это делается, не мог, а мне нечасто доводилось бить людей по лицу. Лишь с одиннадцатого или двенадцатого раза я наконец попала куда следовало. У Барсука вся физиономия в синяках, но он на меня не обиделся, а, наоборот, очень благодарил. Теперь если кто-то вывихнет челюсть, думаю, мне хватит двух-трех ударов.
Господи, где же барбарский берег? Капитан и штурман уверяют меня, что до него осталось совсем недалеко.
28 марта.
Тридцать первый день плавания.
ТРЕВОГА!
Сразу про главное.
Минувшей ночью я не спала. Готовила эликсиры, декокты и бальзамы по инструкции, составленной отцом Астольфом. Самого его в каюте не было. Он сейчас опекает юнгу Ракушку, который последнее время всё плачет и тоскует по дому.
Пушечный люк был нараспашку, потому что тепло.
а8д
Вдруг снаружи влетела Клара, села на стол и беспокойно заклекотала.
Я была увлечена своим делом и ласково отстранила ее: не мешай! Но попутаиха схватила меня клювом за рукав - будто тянула куда-то.
Минуту или две я ее бранила и пыталась прогнать, но потом сдалась. Клара почти все время спит, мы с ней редко видимся, и, если ей хочется со мной прогуляться, почему бы нет?
«Ну хорошо, - сказала я. - Вот мое плечо. Пошли на палубу».
Наверху было чудесно. Я встала на юте, щурясь от лучей восходящего солнца. Клара тревожно похлопывала крыльями, мешая мне любоваться дрем Внезапно я сообразила, что мы опять идем на запад. Что же это получается? Всякий раз, когда у меня есть возможность сориентироваться по солнцу, оказывается, что «Ласточка» на галсе, про-1 ивном курсу?
На вахте стоял Друа, второй лейтенант. Я спросила, давно ли мы движемся в эту сторону.
«Давно», - рассеянно ответил он и вдруг переменился в лице - будто чего-то испугался или о чем-то вспомнил.
«Почему?!» - воскликнула я.
«Таков приказ капитана», - пробормотал Друа и огвел взгляд.
Хорошо, что у меня хватило ума сдержаться. Я изобразила зевок, пробормотала «ну-ну», и он успокоился.
Но не успокоилась я.
В восемь часов, дождавшись, когда сменится вахта, я снова поднялась на квартердек. Там был Гош, старший помощник. Поболтав с ним о том, о сем, я как бы между делом поинтересовалась, не менялся ли курс.
Он флегматично ответил: «Как плыли, так и плывем».
Сердце у меня сжалось.
«И вчера? И позавчера?» - как можно равнодушней спросила я.
«Да почитай две с лишком недели».
То есть, с тех самых пор, как английский шлюп заставил нас повернуть на запад!
Я кинулась к монаху, рассказала ему о невероятном открытии, которое сделала благодаря глупышке Кларе, позвавшей меня на прогулку.
к<Я ничего не смыслю в морском деле, сын мой, - ответил добряк (он никогда, даже наедине, не обращается ко мне, как к девице). - Вам лучше задать этот вопрос кому-нибудь сведущему».
Но кому? Гарри Логан, которого я считала приятелем, врал мне так же, как Дезэссар!
Я разбудила Клеща, который перед обедом всегда спит для улучшения аппетита. Он долго не хотел открывать, лязгал ключом (дверь у него в каюте крепкая, с хитрым замком). Наконец впустил, выслушал, но без интереса.
Если мы две недели плывем на запад, держа хорошую скорость, мы должны были преодолеть 4000 миль, втолковывала я писцу. За это время можно доплыть до Вест-Индии!
«Вы говорите глупости, - отрезал тупица. -Курс плавания строго установлен и может быть изменен лишь при чрезвычайных обстоятельствах, как то: бунт, эпидемия, ураганный ветер, пожар на борту, кораблекрушение. Ничего вышеизложенного не произошло, а значит, и курс не менялся».
Когда я изложила свои доводы еще раз, он пожал плечами и выпроводил меня за дверь, сказав:
«Если и так, какая разница, где охотиться на добычу? В Вест-Индии она даже обильней».
Он ведь не знает, зачем «Ласточка» плывет в Сале. Или плыла? Мой бедный отец!
Ну, Дезэссар, я вытрясу твою лживую душу!
у^^л ловаПР° «глупышку Клару» оставляю на Я совести Легации. Не стану сетовать на че-в i ловечью неблагодарность, мне к этому не ^^■^ привыкать. Лучше расскажу, как у меня самого открылись глаза.
Сначала они открылись в буквальном смысле. Чуть не целый месяц я беспечно продрых на своем насесте, наслаждаясь ветром, простором, дыханием океана. Веки смыкались сами собой, и требовалось усилие воли, чтобы разлепить их ради ежедневного облета корабля - подкормиться, проведать мою питомицу, осведомиться о событиях за день по ее дневнику
Но вдруг, как это всегда со мной бывает в длительном плавании, однажды ночью я пробудился свежим, бодрым и почувствовал, что спать больше не хочу и не могу. После долгой череды хмурых дней небо было ясным, усыпанным яркими южными звездами. «Ласточка» мирно скользила по серебристо-черному мрамору океана, оставляя за кормой ровный след.
Мир был божественно прекрасен. Я стал смотреть вверх, вспоминая старинную легенду о том, что звезды - это души умерших праведников, озаряющие своим светом черноту Великой Пустоты. Где-нибудь там, в непостижимой высоте, возможно, мерцает и благородный дух Учителя. Судя по расположению созвездий, фрегат шел на запад, следуя направлению ветра - сезон пассатов, дующих через Атлантику со стороны Африки в сторону Нового Света, еще не закончился. Странно только, что вахтенный начальник не пытался лавировать, как это обычно делается при противном ветре.