Громов повернулся к ним в пол оборота. По каменному, мертвому лицу Лия видела, что он едва сдерживается.
— Амина, значит? — только и уронил он.
— Да. Амина. Кто бы мог подумать… — Всеволод снова посмотрел на фотографию в руках сына, пальцы его слегка дрожали. — Кто бы мог предположить… Неисповедимы пути Господни… Андрей потом пытался её найти — через Красный Крест, через знакомых в ОБСЕ. Хотел удостовериться, что с ней всё в порядке, что не зря рисковал…
— Мы сейчас не о вашем сыне говорим! — жёстко оборвал старика Громов, голос сорвался на рык. Он шагнул вперёд, глаза вспыхнули. — Что стало с Аминой?!
— Громов! — рявкула Лия.
— Это не вечер памяти, Алия! — он зло посмотрел на нее. — Это моя жизнь! После потоскуете о своем… — он запнулся и замолчал, сдерживаясь.
— Никто не знает, Вадим, — вздохнул старик, не злясь на Громова и удерживая от выпадов Лию одним движением руки. — Девочку не нашли. И мать ее тоже. Судя по всему, их нашел Рустем. Он тогда ещё был жив — тяжело ранен, но выжил. В 1998–2000 годах многие полевые командиры своих родных прятали — вывезли в Европу, в Турцию, в Эмираты. Под видом беженцев, через гуманитарные коридоры. Получали убежище, новые документы. Федералы их не трогали — слишком много шума международного. А свои… свои помогали. Мадина с Аминой просто исчезли из всех списков. Как будто растворились.
— А что с Юсуповым?
— С ним сложнее. После первой кампании он на дно залёг — ушёл в подполье, лечился от ранений, собирал остатки отряда в горах. А с началом второй, в 1999-м, снова вынырнул — присоединился к Басаеву и Хаттабу. Был у них чем-то вроде связного и идеолога: координировал поставки из-за границы, проповедовал ярый ваххабизм среди молодых боевиков. Говорили, что он лично вербовал в джамааты, учил, что «джихад — обязанность каждого правоверного», что федералы — кафиры, а вся Россия — дар аль-харб, земля войны. Его отряд специализировался на засадах в Аргунском ущелье и на трассах — много наших конвоев там полегло в 2000–2002 годах. Жестокий был, принципиальный — пленных не брал, села зачищал под корень, если подозревал в сотрудничестве с федералами. Больше, прости, сейчас ничего сказать не могу.
В палате повисло тяжелое молчание, перебиваемое только писком медицинских приборов и забарабанившим по стеклам дождем.
— Он мог после войны уйти в Турцию или Эмираты? — спросила Лия.
— Легко, — кивнул Всеволод и посмотрел на Громова. — В те годы многие так делали. После второй кампании, особенно в 2000—2004-х, когда федералы начали жёстко давить, командиры среднего звена и их семьи уходили через Турцию — там были свои каналы, мечети, диаспора. Стамбул был перевалочным пунктом: оттуда либо в Европу под видом беженцев, либо в Эмираты, в Катар — там деньги крутились, спонсоры из залива. Юсупов, если выжил после ранения, вполне мог осесть там на время. Вадим, если твои дочери — внучки Юсупова, то без федералов тебе с этим не справиться. Твои возможности велики, но, прости, не дотягивают.
— Куда мне до вас, Резников, — огрызнулся тот, наваливаясь кулаками на подоконник.
— Если тебя это успокоит, — ровно ответил Всеволод, — моих тоже. Я могу позвонить кое-кому, но подозреваю встречу с ним ты и сам организовать смог, и гораздо быстрее меня. Когда?
Громов молчал. Потом резко развернулся и посмотрел на старика.
— Через три дня назначили.
— Хорошо, — тут же ответил Всеволод. — Оставьте мне информацию — я тоже переговорю с людьми. И с вами на встречу хотел бы поехать. Это возможно, Вадим?
Громов кивнул головой, ни на кого не глядя.
Лия понятия не имела, что происходит у него в голове, но видела того Громова, с которым познакомилась в августе на проселочной дороге. И это пугало.
— Нам бы…. — она облизала губы, — переводчика. С арабского. Не дает мне покоя эта надпись, которую Асия оставила….