— Это… он… тебе оставил? — синие глаза загорелись яростью.
— Нет, — показала головой Алия, — это мои родственники. Ахмату…. Ему нравились мои руки…. Он не хотел их портить… Это дядя…. Братья…. Тетки….
— Женщины? — удивился Вадим.
— А что тебя удивляет? Они тоже часть системы. Кто-то ломается и умирает — в горах много места — похоронят. Кто-то борется и умирает. Или убегает, как я…. а кто-то…. приспосабливается, Вадим. Как Ильшат, Джейран, Патимат, Халима…. Они даже остались довольны своей жизнью — сытой, спокойной… а таких как я считали одержимыми шайтаном.
Лия замолчала, глядя на их сплетённые пальцы. Воспоминания накатывали волной — запах дыма, крики, руки женщин, которые должны были защищать, но вместо этого наказывали.
— В лагере Аль-Холь именно женщины создали полицию нравов, — продолжила она тихо. — «Хисба» называли. Чёрные одежды, плётки, камни. Они ходили по палаткам, проверяли, правильно ли хиджаб, не красится ли кто, не говорит ли слишком громко. И именно они наказывали непослушных — били, унижали, иногда до смерти. Мужчины воевали, а женщины охраняли «чистоту». Потому что знали: если не они — то их самих накажут. Или просто потому, что поверили. Власть — сладкая вещь, даже если она над своими же.
Вадим молчал. Пальцы его всё гладили шрамы — медленно, бережно, как будто мог стереть их со временем.
— Я видела те немногие фотографии Алисы, что есть, — продолжила Лия, — с матерью, в университете, на выставках, на биатлоне…. Вадим, нет ни одной, где она с покрытой головой, в платке. Ни единой. Да, она всегда была одета скромно, да, судя по вашему дому, в детстве она жила в типичной восточной семье, но она сбросила с себя платок. Ты сам говоришь, что жили они не богато — скорее всего мать перебивалась временными заработками, боясь устроится на работу официально. Не думаешь ли ты, что не Юсупов перевез ее в Германию, а они сбежали туда от него? Обе. Мать и дочка сбежали от ужасов войны и от ужасов жизни с религиозным фанатиком. Может быть тогда, в 1995, затерявшись при штурме, они не вернулись к Юсупову, а бежали от него?
Громов молчал, продолжая только гладить ее руки. Теперь движения стали другими, медленными, растирающими, согревающими.
— Она никогда не говорила об отце… О маме — да. Любила ее сильно. Говорила, что мама — очень добрая была женщина, что она с трудом перенесла ее смерть. Но об отце…. Никогда. Только сказала, что не помнит его и все. Лия, я ведь даже… не проверял ее. Хотя, наверное, должен был….
— Мало кто, Вадим, — вздохнула Лия, — хочет вспоминать это. Здесь я Алису хорошо понимаю. Хочется забыть этот кошмар, который приходит к тебе ночами. Хочется начать все с начала. Жить. Любить. Там, в Германии, возможно впервые в жизни она обрела себя, как и моя сестра. Научилась ценить себя. Научилась быть независимой и не жить по чужой указке. Встретила тебя. Полюбила. Вадим, представляешь ты себе, какой смелостью нужно обладать, чтобы ради любимого человека вернуться в страну, с которой связаны только ужас и мрак? Разве она за эти 11 лет вашей жизни хоть раз давала повод усомниться в себе? Она была плохой матерью? Нет. Я видела, как Маргаритка работает в мастерской — Алиса учила ее, помогала ей, наставляла и помогала таланту дочери. Вадим, Марго — талантлива, как и ее мама. Не смей закрывать перед ней эти двери. Никогда не смей. Ади унаследовала ее красоту и твой язвительный характер — огонь, а не ребенок. И эти дни они снова чувствуют, что ты их оставил. Ни Алиса не в ответе за своих родителей, ни тем более, твои девочки. Они только-только начали открываться тебе, не запортачь это, Вадим. Прошу тебя!
Он только кивнул, угрюмо молча.
Алия встала с кресла. Хотела забрать свои руки, но Вадим удержал, вставая вместе с ней.
— Останься…. — они оба даже не были уверенны, что услышали его просьбу. Очень тихую.
Лия замерла.
Громов осторожно поцеловал ее пальцы, каждый едва заметный шрам, не страстно — желая залечить, убрать. А затем притянул ее к себе, заглянул в глаза.
— Прости меня, Лия. Прости за все, что сделал с тобой. Прости за то, что ворвался к тебе тогда, как свинья и урод. По сути — я ведь действительно урод, отклонение в природе. Но я правду тогда сказал — схожу с ума из-за тебя, непостижимая женщина. Ты меня раздражаешь, доводишь до бешенства, удивляешь…. И сводишь с ума, Лия….
Он осторожно коснулся губами ее губ, так, чтобы остановиться по малейшему ее движению. Лия не останавливала. Знала, что это нужно им обоим — сбросить пар, разрядиться, успокоиться. Они упали на постель — не резко, а плавно, он подхватил её на руки, уложил под себя, но не наваливаясь всем весом. Опирался на локти, глядя сверху — глаза в глаза, дыхание в дыхание. Футболка её задралась, его рубашка расстегнулась — пуговицы разлетелись сами собой, когда она потянула ткань.