Губы его нашли её шею — целовали медленно, от мочки уха вниз, к ключице, оставляя горячие следы. Лия выгнулась навстречу, пальцы её скользнули по его спине, по мышцам, напряжённым от сдерживаемого желания. Он стонал тихо — в её кожу, когда она царапала ногтями, когда прижималась бедрами к его.
Одежда исчезла быстро — не рвали, но снимали жадно, как будто она жгла. Кожа к коже. Его ладони — большие, тёплые, знающие — гладили её грудь, бока, бедра. Пальцы нашли самые чувствительные места — медленно, точно, как хирург, но с такой нежностью, что Лия задохнулась от удовольствия. Она отвечала — руками, губами, всем телом: целовала его грудь, шею, плечи.
Когда он вошёл в неё — медленно, осторожно, глядя в глаза — оба замерли на миг. Дыхание сбилось. Мир сузился до них двоих: до жара, до ритма, до тихих стонов, которые уже не сдерживали. Он двигался — глубоко, уверенно, но не торопясь, запоминая каждую секунду. Она подхватывала его ритм, двигалась с ним в одном дыхании.
Она закричала, вцепившись в его плечо, закусив тонкую, чуть солоноватую кожу, чтобы не перебудить весь дом. Он прижал её крепче, шепча что-то бессвязное, нежное. А потом сам — с её именем на губах, уткнувшись в её шею, дрожа.
Не отпуская, не давая пошевелиться, переплетаясь с ней всем телом.
Лия устало закрыла глаза, вдыхая запах Вадима, его тепло, его силу и желание. Двигаться не хотелось.
46
Проснулась глубокой ночью, в тишине, нарушаемой дыханием мужчины, спящего рядом. Несколько раз моргнула, стараясь сообразить, где она, а после тихо вздохнула — отключилась сразу после секса, что случалось с ней не часто. Судя по всему, Вадим всё-таки сходил в душ — его светлые волосы были слегка влажными, прядь прилипла ко лбу. Он спал крепко, на боку, прижимая её к себе одной рукой — тяжело, собственнически, даже во сне. Красивое лицо было расслабленным, спокойным, разгладились под глазами синяки, выровнялись морщинки. Когда она пошевелилась, он обнял сильнее, что-то промычал и во сне коснулся губами ее шеи.
Лие потребовалось время, чтобы освободиться из его рук. Осторожно собрала одежду, и стараясь не шуметь, выскользнула из комнаты, плотно прикрыв за собой двери.
Стоя в душе она прикрыла глаза. С одной стороны, тело было довольным — расслабленным, сытым, как после хорошего ужина. Мышцы ныли приятно, кожа помнила его прикосновения — каждое, от нежных до требовательных. Она улыбнулась уголком рта — невольно, вспомнив, как он шептал её имя в кульминации.
Но сама Лия чувствовала опустошение — привычное, знакомое, как старый шрам. Оно всегда приходило после — когда страсть уходила, оставляя пустоту. И немного тревоги — острой, колющей в груди. Она давала себе отчёт в том, что привязалась к этой семье значительно сильнее, чем планировала, чем хотела. Намного сильнее.
Она и раньше проходила со многими своими подопечными сложные моменты, опасные моменты, порой проходя по самой грани опасности. Сидела с пятью девочками от 14 до 18 в подвале дома в ЦАР, когда их искали местные, чтобы забрать девочек, предназначенных для замужества. Каждую ночь слышали шаги, голоса, иногда выстрелы вдалеке — в той стране война никогда не кончалась полностью. Лия шептала девочкам на смеси французского, английского и ломаного санго: «Тихо, тихо, мы уедем, всё будет хорошо». Сама не верила, но говорила — потому что иначе нельзя. Посеревшая Лея, лишенная своей обычной красоты и уверенности, держала в руках старый спутниковый телефон, ждала сигнала от правозащитников на границе.
Потом тряска в старом грузовике, где они вздрагивали от каждого громкого звука, бег по выжженной земле до границы, с риском в любой момент получить пулю в спину. Лея бежала впереди, Лия — прикрывала тылы, вместе с напарником — Джамалом.
Они нарушили все возможные правила и законы: поддельные документы, взятки, незаконный вывоз несовершеннолетних через границу. Не могли иначе. Не имели права оставить их там — на верную судьбу жён стариков, матерей в пятнадцать, рабынь в собственном доме.
Передали девочек международной группе правозащитников уже на камерунской стороне — тем, кто мог дать им новые имена, образование, будущее. Лия обняла каждую на прощание — крепко, до хруста. Одна из них, старшая, шестнадцатилетняя Амината, шепнула ей на ухо: «Спасибо, сестра. Ты спасла нас».
Тогда с Леей они напились вместе в одном из номеров старого потрёпанного отеля на окраине Яунды — стены облупленные, вентилятор на потолке скрипел, как старая телега, а за окном стояла такая жара, что воздух казался густым сиропом. Бутылка дешёвого виски из дьюти-фри стояла между ними на столе, полупустая, рядом — два мятых пластиковых стаканчика. Они хохотали до слёз над тем, как Лея на блокпосту разрыдалась перед солдатом, а Лия в это время под мешками с рисом держала за руки двух перепуганных девчонок.