Снова зазвонил телефон.
Артем быстро что-то прослушал.
— Машину засекли на подъезде к одной из железнодорожных станций, — бросил он Вадиму, направляясь к машине.
— Куда эту, Вадим Евгеньевич? — спросил мужчина, державший Лию за подмышки.
— В багажник, — коротко приказал тот, садясь рядом с альбиносом.
Мужчины без церемоний подняли Лию и бросили внутрь. Она ударилась плечом о запасное колесо, нога с повреждённым коленом скользнула по металлическому полу. Багажник захлопнулся с тяжёлым стуком. Темнота. Запах резины, бензина и крови. Мотор взревел, машина рванула с места, подбрасывая тело на каждом ухабе.
Темнота была плотной, вязкой, и лишь редкие мутные полосы света пробивались сквозь узкие щели в уплотнителях багажника, дрожали при каждом толчке и гасли, будто их глотала сама машина.
Боль в поломанном теле разрасталась внутри, пульсируя в висках тяжёлыми ударами; казалось, что по телу бегут раскалённые линии, врезаясь в мышцы, прожигая связки, вползая в каждое ребро. Колено дрожало от резкого, жгучего спазма, ребра отдавали тупой ноющей тяжестью, и каждый вдох превращался в короткий, сорванный хрип, а воздух, попадая в лёгкие, встречал там сопротивление.
Потом пришёл страх — тихий и ледяной. Он расползался внутри, медленно заполнял все пустоты под кожей. Лия не думала о себе. Её охватывало омертвляющее осознание того, что она отдала детей в руки женщины, чьи намерения были даже не ясны. Девочка с косичками, заторможенная, деревянная и малышка, которая так и не проснулась, когда ее увозили. Куда, для чего, зачем? Что с ними сделает эта женщина, у которой даже лицо не дернулось, когда она доставала документы.
И вслед за страхом поднялся гнев — тяжёлый, обжигающий, не нашедший выхода. Он заполнял грудь, раздвигал рёбра изнутри, и Лии пришлось закусить губу, чтобы не закричать. На себя, за то что совершила чудовищную, фатальную ошибку, на суку, которая забрала детей от родного отца, воспользовавшись документами матери. Лия снова, снова и снова прокручивала в голове произошедшее, и никак не могла понять, как могла настолько ошибиться?
Слёзы ползли по лицу, обжигая кожу, смешиваясь с засохшей и свежей кровью на губах, оставляя солёные следы на подбородке. Каждый рывок машины отдавался в теле вспышкой боли, а внутри, под этой болью, бурлили чувство вины, ярость и немое отчаяние, которые не находили слов и становились её единственным дыханием.
Машина резко затормозила — Лия от души приложилась сломанной рукой обо что-то, не сдержав стона.
Крышка багажника поднялась с тяжёлым лязгом. Дневной свет — серый, мокрый, но всё равно резкий после долгой темноты — хлестнул по глазам. Дождь сразу же залепил лицо холодными каплями, стекал за ворот, смешиваясь с потом. Двое мужиков, не говоря ни слова, ухватили её под мышки и выволокли наружу. Ноги не держали: колени подогнулись, и она повисла на их руках, как мешок.
Голова кружилась, пульс стучал в висках, отдаваясь в переломанных костях. Они потащили её метров десять по размокшей насыпи, и Лия увидела свою машину — грязную, с приоткрытой задней дверью. На сиденье валялся её берет, смятый, мокрый от дождя, который она сама натянула на голову похитительницы, на переднем сидении — несколько белых картонных карточек — ее визитки, видимо выпавшие из бардачка.
Альбинос стоял рядом, курил, дым относило ветром. Он сплюнул окурок в лужу и кивнул на машину:
— Твоя?
Лия моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Ресницы слиплись от дождя и крови:
— Да, — внутри всё сжалось. Не страх даже — тупое, животное ощущение конца. Платформа была пустая: бетонная полоса, поросшая травой по краям, ржавая табличка «Остановочный пункт 117 км». Ни будки, ни фонарей. Только ветер и дождь, и одинокий "Пежо".
Вадим, белее мела, достал с пола машины шарф. Простой детский шарф — вязанный, теплый.
Потом, не разгибаясь, левой рукой рванул полу куртки. Под ней — кобура на ремне, пристёгнутая к поясу брюк, чуть ниже правого бока. Пистолет сидел плотно, рукоятка торчала ровно настолько, чтобы ухватить большим и указательным. Вадим выдернул его одним движением — ПМ, потёртый, с царапинами на затворе. Щёлкнул предохранителем большим пальцем, не глядя: металл клацнул глухо, как дверца старого холодильника. Дуло поднялось плавно, без рывка, и остановилось в десяти сантиметрах от виска Алии.
— Я тебя сейчас пристрелю, сука, — безразлично произнес он. — Сначала отстрелю тебе конечности, а потом пущу пулю в лоб, дрянь. Где мои дети?