— А я тебе отвечу — они сами одной с нами крови. Они сами настолько пропитаны духом радикализма, что глядя на них, мне страшно становится, Лея. Не курды избивали эту рыжую, а ей подобные. Так называемый исламский патруль — хисба, — поборники, мать их, религии. Они тут всем заправляют, они тут внутренняя полиция. И они могут убивать, наказывать за то, что платок женщина не так повязала. Или за то, что вернуться на родину хочет, с журналистом поговорила. Вот она — твоя правда! Они сами этого хотели, они сами эту систему создали! Они сами ее поддерживают!
— Могу ли я им сочувствовать? Нет, Лея, нет! Знаешь сколько правозащитников, журналистов гибнет каждый год, чтобы показать миру всю чудовищность этих вот обществ? Они спасают, они жертвуют собой, а эти суки, сами! Сами на себя платки наматывают и гордятся этим!
Лея молчала, глядя на камеру.
— Никто не знает, что делать с этим отребьем, — сухо и холодно продолжала Алия. — Они никому не нужны, потому что они — как яд, как зараза, которая будет продолжать заражать здоровое общество. Прими их обратно, и они медленно, но верно пустят ядовитые корни. Все страны это понимают, никто не хочет терроризма на своей земле. Посмотри вокруг, оглянись. Курды не из жестокости мальчишек после четырнадцати отправляют в тюрьмы — в центры деррадикализации, вроде Аль-Хаши в Хасаке. Детей здесь с трёх лет учат, что убивать — это свято. Мальчики играют в «обезглавливание» с пластиковыми ножами, девочки поют песни о шахидах. В аннексе убили гуманитарного работника — за то, что он принёс игрушки. И женщину, которая хотела уехать в Канаду. Её зарезали свои же. Дети напитаны тем же ядом, что и родители. Мне жаль малышей, особенно малышек… они здесь — тоже вещи, проданные не только отцами, но и суками-матерями. Скажи, ты бы пожелала ребёнку, дочке, такой вот судьбы? Чтобы в двенадцать её выдали за боевика, а в пятнадцать она рожала в палатке, без врача, без надежды?
Лея побелела как призрак, хотя казалось, стать более белой было трудно. Алия, сама не зная того, ударила в самое больное.
— Они продают себя, Лея. У некоторых из этих баб за три года — три мужа было. Одного ебнули в Багузе, второй пошел в тюрьму, третьего — повесили свои же за предательство. И каждый раз — новая свадьба, новая беременность, новый ребёнок, который вырастет в этом аду. Так они и своих дочерей на это обрекли, одна немка, немка! мать ее, продала свою восьмилетнюю дочь за два мешка риса. Так что не жди от меня ни жалости, ни сочувствия к этим тварям. Они не жертвы. Они — соучастники.
Алия замолчала, не глядя на подругу. Ей казалось, ее сердце сжала чья-то невидимая ладонь и сейчас оно просто разорвется, раздавится, перестанет биться. Боль была настолько острой, что она невольно поднесла руку к груди и потерла в области сердца.
Лея села рядом с подругой.
— Я опубликую твои материалы. И фото. Это должен видеть мир, Лийка. И слова Рожин тоже.
Алия медленно кивнула и бросила маленький камушек в сторону костра.
— А тебе, Лия, — задумчиво заметила Лея, — пора остановиться. Сделать перекур. Выйди туда, где ты не менее сильна, в правовое поле. Вернись к правозащите.
— Я подумаю, — честно ответила Алия, прищурив глаза, в которых отражались блики огня.
* MSF (Médecins Sans Frontières / «Врачи без границ») — это всемирно известная независимая гуманитарная организация, оказывающая неотложную медицинскую помощь жертвам конфликтов, эпидемий, стихийных бедствий и других кризисов, работая в более чем 70 странах мира.
** Абайя — это традиционное арабское женское платье-накидка свободного кроя, длинное, с рукавами, которое носят в общественных местах.
*** исламская политико-правовая доктрина, представляющая собой административный способ разрешения конфликтов