— Этот крест… — Лия тихо провела пальцем по воображаемому знаку на своей груди. — Ты знаешь, он не просто знак помощи, Маргаритка. Это символ, который носят люди, работающие среди войны, пыли, голода, смерти. Символ, который должен был давать безопасность — потому что во всём мире, где бы ты ни оказалась, знают красный крест и красный полумесяц, и защищают тех, кто спасает, лечит, перевязывает раненых, вывозит детей из-под обстрелов, помогает беженцам.
Она слабо усмехнулась, но в этой усмешке прозвучала усталость человека, который видел, насколько хрупки бывают такие правила.
— Никто не рискнёт трогать таких людей, — сказала она, и едва заметно покривила душой.
— Почему? — прошелестела девочка.
— Потому что даже самые отъявленные ублюдки, Марго, нуждаются в наших руках. В продуктах, которые мы привозим для их детей, во врачах, которые лечат не ради, а вопреки. У меня есть несколько таких футболок. Правда они уже не новые... много повидали, но если хочешь, я подарю тебе одну из них. И ты сразу поймешь, почему в ней так удобно спать. И да, — улыбнулась женщина, — она чистая. Я ее стирала.
Маргарита против воли тоже улыбнулась. И кивнула.
— Хорошо, — вздохнула Лия. — Завтра привезу тебе ее. Пусть будет у тебя, Маргаритка. Знак, который охраняет.
Марго едва заметно подавила зевок.
— Пойдем спать, — Лия подала ей руку, но та только тоскливо посмотрела во двор. Губы задрожали.
Вопреки тому, что она почти не говорила с Громовым, девочка ждала его. И в глазенках отражались грусть, тоска и... обида.
— Папа приедет, — Лия задела ее волосы, мягкие, пушистые, пепельно-золотистые, как у отца. — Он на работе, но скоро вернется домой.
— Его нет... — прошептала Марго, — его снова нет... как тогда...
— Когда? — не меняя интонации спросила женщина.
— Он нас бросил... снова... мы ему не нужны...
— Знаешь, мой папа умер, когда мне было 20 лет. И я была зла на него, за то, что он ушел. Оставил меня одну. Но что бы не случилось — знала, что он меня любит. Как и твой — тебя. И никто, Маргаритка, это вашу связь не разорвет: ни люди, ни время, ни расстояния. Кто бы, что бы тебе не говорил.
Лия вздохнула.
— Он приедет. Сегодня. Через час или два. Выполнит свою работу и вернется. Он волнуется за тебя, но знает, что ты — в безопасности.
— Ты… рядом? — на этот раз слова были настолько тихими, что Лия не сразу их расслышала.
— Да. Рядом. Если хочешь — лягу с тобой. Включим фильм или сказку. Или просто побудем в тишине….
Маргарита молча кивнула, слезая с подоконника.
Лия проснулась рывком, выпрямляясь в кресле, на котором задремала. С планшета тихо пел Дэвид Боуи в роли Джарета*.
I'll paint you mornings of gold
I'll spin you Valentine evenings though we're strangers 'til now
We're choosing the path
Between the stars
I'll leave my love
Between the stars**
Сказочная мелодия тихо заливала детскую, освещенную тусклым светом ночника. Марго крепко спала в своей кровати, сбросив на пол одеяло, вспотевшая и мокрая — волосенки прилипли к высокому лбу, щечки раскраснелись во сне. Но спала спокойно, тихо посапывая.
Лия проморгалась, выключила фильм, пытаясь понять, что ее разбудило.
Сначала они с Марго смотрели фильм вдвоём. Лия не стала садиться на кровать девочки — слишком хорошо знала, как легко нарушить чужую внутреннюю границу, особенно такую хрупкую, как у Маргариты. Она устроилась в кресле у стены, подтянув ноги на офисный стул, чтобы не затекла больная нога, и устроилась так удобно, как позволяла обстановка.
Марго начала засыпать первой — под мерный, гипнотический ритм фильма, под чарующий, магический голос Боуи.
А потом уснула и Лия — тихо, без снов, будто бы кто-то выключил в ней напряжение последней недели.
Теперь же комнату разорвал резкий всплеск яркого света, прорезавшего тьму ночи — фары автомобиля ударили в окно, белым пятном легли на стену и потолок, сместив тени. Судя по всему — вернулся домой Вадим. Не так уж и поздно — часы на планшете показывали начало первого.
Алия потянулась. Надо бы выйти, сказать, что вечер прошел без приключений и происшествий.
Машинально она подошла к темному окну и выглянула наружу.
Вадим, едва заметно покачиваясь, стоял перед задней дверью машины.
Дверь распахнулась, и в узкой полосе света из салона сначала появилась женская нога — длинная, обтянутая тонким чулком, в туфельке с высоким, хищно изогнутым каблуком. Каблук бесшумно коснулся влажной плитки, и следом, плавно, с хорошо выученной грацией, вышла и сама женщина.
Изящная, хрупкая, с едва растрёпанной прической, будто ночь прошлась по ней своими пальцами только для того, чтобы подчеркнуть естественную роскошь. Тёмное дорогое платье струилось по её фигуре мягкими, безупречно выверенными линиями, обнимая тело так, как умеет только ткань, созданная затем, чтобы восхищать. На ключице поблёскивали капли дождя, и даже они смотрелись на ней как украшения.