Громов дернул двери на себя и сам втиснулся в щель. Обнял обеих, закрывая, согревая, пытаясь дать хоть кроху тепла им обеим. Ничего не говорил. Молчал, понимая, что сейчас, в этот момент — он — лишний. Что ни одно его слово сейчас не имеет ничего общего с их слезами, с их болью, с их страхом. Целовал дочку в макушку, прижимался лбом к волосам женщины, вдыхая ее запах — без дорогих духов, запах шампуня, дождя, немного — влажной земли и чистоты. И еще никогда не ощущал настолько сильных, бьющих в самое сердце чувств.
Рыдания Марго стали чуть тише, она прохрипела слипшимися губами.
— Я пыталась сопротивляться… Лия.
— Знаю, — кивнула та. — Знаю. Я не знаю ни одной девочки, настолько сильной, как ты, Маргаритка….
— Я не могла ничего….
— Ты сопротивлялась так, что они вынуждены были оставить тебе синяк. Ты, под воздействием сильнейших препаратов, Марго, ты оказала сопротивление.
— Она тоже хотела защитить…. Она не позволила ничего дальше…. Они и Ади хотели. Там уже было все… Лия, там ножницы были, и иглы. И …. — Маргарита задыхалась вспоминая, но Лия не перебивала. Кошмар должен был быть проговорен, он должен был быть выпущен на волю, чтобы потом можно было его победить. — Там ещё девочка была… перед нами, — продолжала Марго, с трудом удерживаясь на словах. — И столько крови… Она так кричала… А они говорили, что теперь она… «чистая».
Голос сорвался окончательно.
— Лия, я сопротивлялась… Они… они меня уложили и смотрели…
В этот момент Громова затрясло так сильно, что Лия испугалась уже за него. Его буквально повело: плечи напряглись, челюсти сжались до скрипа, руки ходили ходуном, будто он больше не управлял собственным телом. Он отвернулся, упёрся ладонями в косяк двери, стараясь удержаться на ногах. Дыхание стало хриплым, прерывистым, сердце, казалось, вырывалось из груди
Он не издал ни звука — ни крика, ни проклятия. В нём было всё: вина, ярость, желание убивать и одновременно — панический страх.
Он слепо доверял Лие. Знал: если он вмешается сейчас, если скажет хоть слово — может сломать дочь окончательно.
— Лия… — Марго снова зажмурилась, сжимая пальцы так, что побелели костяшки. — Они там… — она покачала головой. — Нельзя, но они там… Я всё чувствовала… Их пальцы
— Сколько их было, Марго?
— Две… двое… они держали меня…. И смотрели… смотрели… и кровь на полу… ее было столько. — А потом они сказали, что я уже старая. Что моя мама… настоящая мама, а не Мими… — Марго с усилием выговорила незнакомые, тяжёлые слова, — что она умм фа̄шила фӣ-т-тарбия**…
Лия вздрогнула едва заметно, но не перебила.
— А потом они взяли Ади… — Маргарита всхлипнула. — Она спала, почти всегда спала... Лия… они и её смотрели…
Громов тихо, глухо застонал, будто этот звук вырвался из него помимо воли. Он прижал костяшки пальцев к губам и с такой силой закусил их, что кожа мгновенно побелела. Плечи его ходили ходуном; он силился дышать ровно, но каждый вдох давался через боль, через стиснутые зубы. В этот момент он был не грозным, не властным — он был отцом, который опоздал.
— Хотели… но Мими не дала. Она кричала… ругалась… они ее за шею схватили… а потом отпустили… Лия там столько было крови…. На полу и на кресле…. Они ее даже не убирали, только затерли… а потом я уже ничего не помню…. Лия они меня? Меня?
— Нет, — Лия прижала девочку к себе, — нет, Марго. Они ничего с тобой не сделали….Слава богу, слава богу… — шептала она снова и снова целуя девочку в макушку, — не сделали…
— Что это…. Что это было?
— Это… — Лия не знала как ответить. Чуяла, что врать нельзя, а язык не мог выговорить. Она словно сама снова погрузилась в свой кошмар, в вязкий, жаркий, удушающий кошмар. — Это преступление, Марго. Это то, что запрещено во всем цивилизованном мире… Это чисто зло, моя маленькая, и тебя оно не коснулось…. И не коснется…
— Я ее ненавижу, Лия… Я так ее ненавижу…. Она врала нам… она говорила — мы ее львята, ее кровь, Лия. Что мы едем к маме, к моей маме… Она врала, а мы верили. Ади и сейчас верит… Она не говорит. А я вижу. Лия, — девочка снова уткнулась в грудь женщины, — почему так? Почему мы?