Лопат для рытья отхожих ям не было, и тысячи оставляли кучки выделений прямо там, где находились, – вид гнусный, а вонь такая, что сама мысль о скором снятии со стоянки была в радость. Люди на время превращались в безродных кочевников, до нападения царского войска или смерти от жажды в дороге. Вода сейчас была ценнее, чем мясо, так как гурт из овец, коз и ослов они все же гнали с собой. Некоторые из оставшихся повозок разламывались на дрова. Так что пища была, но рот мучительно пересыхал, и губы трескались.
Спустя непродолжительное время воины прокричали призыв идти или оставаться. У Паллакис вызвал невольную улыбку один молодой человек, согнувшийся под тюком поклажи, более пригодным для мула. Его жена шла налегке, но все же нашла время нахмуриться на наложницу царевича, когда та походя улыбнулась ее детишкам. Это было выражение, с которым Паллакс начинала сталкиваться все более часто. Смерть царевича будто позволяла кое-кому в лагере показывать, насколько они презирают женщину, согревавшую его ложе. Паллакис в ответ лишь поджимала губы и не выказывала им своего одиночества.
Клеарх свое дело знал, это было очевидно. Затерянная среди тысяч чужих ей людей, она видела, как греческие воины шагают сзади плотным строем, погоняя люд, будто скот, как и накануне. Пункта назначения обитателям лагеря никто не называл. Каждый последующий час обострял людские нужды, так что голоса взвивались в жалобно-сварливых стенаниях. Взошло солнце, безжалостно и неуклонно иссушая глотки. Даже самые страждущие могли единственно надтреснутыми голосами клянчить воды.
Ближе к полудню навстречу им попалась река. Ни бурдюка, ни кувшина у Паллакис не было, и она, просто встав на колени возле места, где вода точила глинистый берег, черпала и ненасытно пила, пригоршня за пригоршней, словно хотела напиться раз и навсегда. Но не успела она отойти от того места, как жажда глумливо начала напоминать о своем возвращении. Кожа женщины лоснилась испариной, а руки были в терракотовых пятнах засохшей грязи. Проводить пальцами по волосам больше не было возможности, и она просто завязала волосы в узел, как простую солому, забыв об их роскошной пышности, своем еще недавнем предмете гордости. Солнце безжалостно стегало зноем, но ход людского потока в какой-то момент застопорился. Впереди, где находилось воинство, проходило какое-то совещание.
Через людское сборище она пролезла вперед увидеть и послушать, что там происходит. Неудивительно, что она застала там Клеарха, а вокруг него греческих военачальников. Они взирали на спартанца как на спасителя, веря в его легенду. Паллакис взмолилась богам, чтобы у него получилось вывести их из этой преисподней. Стоя там, она вдруг заметила, что Клеарх смотрит прямиком на нее. Он приветственно поднял руку, так что кто-то обернулся поглядеть, кто там улучил его внимание. Паллакис не оглянулась, когда за своей спиной услышала змеистый шепот злословия. Защитника в толпе у нее не было.
Клеарха, среди прочих, слушал какой-то молодой человек с намотанными на руку поводьями. Из-за плеча к нему просовывала голову прекрасная лошадь, ища у него в сжатом кулаке лакомство. Несомненно, животное было так же голодно, как и все остальные. Поймав на себе взгляд молодого человека, Паллакис в ответ тоже улыбнулась. Лошади ей нравились. В каком-то смысле они олицетворяли свободу – во всяком случае, бо́льшую, чем ходьба пешком. Тот молодой человек улыбнулся открыто, и Паллакис заставила себя отвести взгляд, понимая, что здесь нужно соблюдать осторожность.
– Водой мы снабдились, пища тоже есть, – говорил Клеарх тем, кто стоял рядом. – В дороге, несомненно, будут попадаться и селения. Местность для перехода непростая, но мы ее осилим. Прибежища… вот с ними никак. Хотя я не вижу, чтобы надвигалась гроза. А если б и надвинулась, я бы только приветствовал: и отмыться под ней, и даже напиться можно вволю.
– Мы не можем оборонить такое скопище, – гнул свое Менон, не придавая значения, слышат его в толпе или нет. – Одни мы могли бы ускорить шаг и за неделю оторваться от персидского царя. А с десятком тысяч этих нахлебников ты обрекаешь нас на гибель.
Клеарх сделал к фессалийцу грозный шаг.
– Во время войны, – воскликнул он, – как подобает мне ответить человеку, подтачивающему моральный дух войска?