Он крупно вздрогнул, когда над плечом послышался голос Геспия:
– Что ты думаешь делать?
– О Зевс! Ты ничего лучше не мог придумать, кроме как подползать ко мне в темени?
Геспий, едва различимый в слабом ночном свечении, пожал плечами. Ксенофонт сердито на него воззрился. Этого бывшего воровского заводилу из Афин он обучил верховой езде, и теперь тот постоянно обращался к нему за наставлениями, как будто у него, Ксенофонта, были ответы на все вопросы. Ксенофонт пожевал скушенный с большого пальца заусенец. Сказать, чтобы мыслей не было совсем, тоже нельзя. Но по-прежнему сбивала с толку весть о том, что нет теперь на свете Клеарха и Проксена, Софенета и Менона, как и остальных командиров. Некоторыми из них он восторгался, другие были для него чужими. Но то, что они все в одночасье смелись с доски, потрясало до основания.
С внезапно появившейся мыслью Ксенофонт пришел в движение. Геспий, помедлив всего секунду, неотвязно пошагал следом.
– Что там? Ты что-нибудь слышал? Что нам делать?
Ксенофонт остановился, переводя натруженное дыхание. Он повернулся к своему юному девятнадцатилетнему спутнику, закаленному своей трущобной жизнью и ненадежным пропитанием своих ранних лет. До сих пор оставалось загадкой, зачем Сократ порекомендовал ему в сопровождение именно Геспия. На большинство вызовов Геспий отвечал кулаками, а иногда камнями, зажатыми в кулаки. Спутник из него получался непростой, хотя, надо признать, обращение с лошадьми у него выходило на удивление ладным.
– Нужно поговорить с сотниками Проксена. Двое из них как раз стояли возле персов.
Больше он ничего не сказал, не желая впустую выбалтывать сумасбродный план, что сейчас полностью очертился в его голове. Такому, как Геспий, это показалось бы безумством. Ксенофонт направлялся туда, где на своих лошадях сидели Арией и Тиссаферн. Там все еще горел один глубоко всаженный в песок факел. Рядом стояли двое сотников, склонив головы в тревожном разговоре.
Ксенофонт подошел к ним, стараясь говорить спокойно, хотя взволнованный голос поначалу прозвучал как карканье:
– Друзья, будь у меня вино, я бы поднял чашу за наш последний вечер.
Двое воинов хмуро посмотрели в его сторону:
– Ты так думаешь?
– Персидский царь убил наших главных полководцев. То же самое уготовано и нам. Ночь на исходе. Когда взойдет солнце, мы увидим, как они придут, я не сомневаюсь. Просто меня удивляет… Хотя нет, уже слишком поздно.
– Слишком поздно что? – спросил младший из них, хватаясь, похоже, за любую соломинку.
– Если мы покорно отдадим себя в лапы царя, для нас все кончено. Это человек, который отсек голову своему родному брату. Так что же от такого деспота можно ожидать? Большинство из нас будет убито, остальных сделают рабами. Свой отчий дом никто из нас больше не увидит.
И при этом половина лагеря снова заснула! Я-то думал, что мы им так просто не дадимся. В конце концов, на поле сражения нас никто не разбивал. Наоборот, мы терпим жару, холод и изнеможение лучше любого перса, но они-то ожидают, что мы просто сдадим свои мечи и щиты, покорно подставив свои шеи под лезвия их клинков. Неужели мы поступим именно так?
Послушать Ксенофонта подошли еще несколько человек. Те два сотника с подозрением обернулись посмотреть, кто это.
– Ты думаешь, мы способны осилить врага, чье войско бесчисленно, как небесные тучи? Одни, без начальства? – спросил тот, который старше. – С десятком тысяч иждивенцев, которые сами нуждаются в защите? И запасом еды всего на несколько дней?
Было понятно, что насмешки в его тоне нет. Этот человек говорил без ехидства и без гнева, едва ли не с мольбой в голосе. Он действительно хотел, чтобы у Ксенофонта нашелся ответ на их вопиющие нужды, и ждал его.
Ксенофонт отвечал так, как учил его Сократ: обдумывая сказанное вслух, голосом ровным и обнадеживающим.
– Сломить наш строй на поле боя им не удавалось, – начал он. – Ни разу. И их численный перевес мало что значил. Однако у нас в распоряжении всего шесть лошадей – слишком мало. Так что в случае их нападения, даже если мы выстоим, потеснить их у нас не получится; не будет и настоящего урона. А они, если что, могут наслать конников порубить наших людей. Да, конница будет самой большой угрозой.
Он сделал паузу, чтобы оглядеться, и увидел с десяток лохагов, сошедшихся его послушать. Ксенофонту необходимо было донести смысл своих слов. Нет смысла в пустопорожних словесах ради звука собственного голоса или чтобы просто скоротать время. Однажды он спросил Сократа, как человек должен жить, и философ ответил: «Вдумчиво», подразумевая, что мысль – это то, что отделяет нас от немых животных.