Быть может, это и мелко, но после вечера с нелицеприятным человеком и осторожничанья как бы чего не вышло, Киру сейчас мучительно хотелось поквитаться, и он держал на себе взгляд Тиссаферна, пока тот, побагровев лицом, не начал опускаться, медленно и плавно, пока наконец не растянулся на полу плашмя.
– Ну вот. Очень важно помнить, кто из нас здесь хозяин, а кто гость, – тихо и уже без нажима молвил Кир, а затем протянул руку, помогая вельможе подняться на ноги. – Этим эллинам неведом ритуал поклонения особе царской крови. У тебя, Тиссаферн, это так хорошо получается, что я прямо чувствую тоску по дому.
– Благодарю, повелитель. Ты делаешь мне честь, – сипло выдавил Тиссаферн, так насмешив Проксена, что тот поспешил громко, с треском высморкаться, дабы это скрыть.
10
Подлинный ранг Тиссаферна как гостя определить было невозможно. Знатности в нем не было ни капли, однако при нем была державная печать, дающая ему полномочия действовать от имени царя, и уж он не видел себя не кем иным, как посланцем, надзирающим за всей западной частью империи. Вид у него был отнюдь не просительный: атласные одежды, породистый жеребец, почетное место на парадном кругу Сард. Присутствовать на событии попросился местный сатрап, а за ним стал напрашиваться и весь цвет города – кто подкупом, кто лестью, а кто и угрозами.
Мимо вельможного гостя по пропеченному солнцем полю шли ряды, гарцевали кони и громыхали колесницы. Для защиты от зноя над важными особами был растянут льняной навес, а рабы веяли опахалами. У Кира радость от зрелища подтачивалась мыслью, что все это будет изложено брату с невесть какими замечаниями.
В более невинные времена царевич с удовольствием показывал свое отборное воинство и наиболее сложные маневры своему наставнику в надежде, что вести о его успехах дойдут до ушей отца в Персеполе. Сегодня это проще простого: за месяцы собрана и обучена такая силища. Тысячи эллинов и столько же персидских полков шагали парадным шагом, делали сложные перестроения, демонстрировали приемы и схватки единоборцев и небольших групп. Для того чтобы впечатлить Тиссаферна, у Кира была заготовлена постановочная битва, рассчитанная на зрителя. Но теперь это казалось излишеством. С улыбкой посылая за охлажденными напитками, он истекал потом.
На обширном пространстве поля царевич и Тиссаферн были единственными конными, а остальные гости и посетители располагались по обе стороны на искривленных скамьях, все равно что зрители в греческом театре. Настроение, несмотря на гнетущий зной, было приподнятым. Из купцов и знати многие прихватили с собой незамужних дочерей, чтобы те, хотя бы ненароком, оказались замечены неженатым царевичем, который, по слухам, недолюбливает гуляния и редко на них показывается.
Найдется ли хоть какой-нибудь слушок, который не дойдет до ушей Тиссаферна, а через него и брата? Сомнительно. Пока Артаксеркс не произвел наследника, Кир по прямой линии преемник трона. А его любовные связи или их отсутствие – предмет большого беспокойства для высочайшего дома. Надо же, не создать за отпущенные месяцы ширму понадежней! Он весь ушел в создание большой военной силы, отряд за отрядом, полк за полком. Ему и в голову не приходило, что брат может подослать человека с якобы невинным вопросом насчет того, посещает ли царевич театр, не ухаживает ли за какими-нибудь женщинами из высокопоставленных семейств. Две его греческих пассии не в счет.
Кир чувствовал, как по щеке стекают капли пота, и сознавал, что стягивает себя узлом. Ложь была ему ненавистна, а напряжение от вынужденного притворства изматывало. Помнится, мать ему однажды рассказывала про одного премудрого, который был знаменит суровостью своего нрава и тем, что смирял его в себе настолько, что никто и никогда не замечал его во гневе. Когда он умер, возникло подозрение, что причиной смерти мог послужить яд, и тогда тело вскрыли для выяснения причин гибели. Мышцы у премудрого оказались связаны в корявые узлы, что образовались за долгие годы сдерживания гнева, направленного против себя, но который он никогда не выпускал наружу.
И вот теперь, когда Тиссаферн то и дело оборачивался с одобрительным возгласом насчет того или иного поединщика, Кир ощущал себя тем премудрым. Сейчас ему оставалось послушно кивать и склабиться на солнце, в то время как страхи в нем только росли. Всем было известно, что его отец держал по всей империи соглядатаев – но даже они сами не знали об истинных размерах той сети. Кир взял себе за правило действовать так, будто он находится под наблюдением; как будто каждое слово, произнесенное им, может подслушать худший из врагов. Это выглядело наиболее безопасным, когда нельзя было понять, кому верить. И вместе с тем предосторожность легко забывалась теплыми ночами под доброе вино, друзей и услады. В такие минуты казалось возможным выплеснуть всю свою жизнь в нескольких словах.