11
Когда солнце взошло в голубой пустоте неба, Тиссаферн со своей свитой отправился в центр города. Вельможу сопровождало столько рогов, барабанов и реющих вымпелов, что поездка больше напоминала царский выход. Целые кварталы Сард замерли, дабы посмотреть на восточного вельможу, соизволившего выехать в народ.
Всю эту суету Кир наблюдал с высоты дворцового балкона. Даже на изрядном расстоянии Тиссаферн был различим – надменно сидящий на сером скакуне, а по бокам от него рабы мечут в толпу серебряные монеты. Следом за конем, посверкивая оружием, шагали Бессмертные в грозных черных доспехах.
Кир стиснул челюсти, слыша, как скрипнули зубы, и, упершись руками о камень, вдохнул прохладный утренний воздух. К этому времени он уже не сомневался, что за ним следят соглядатаи, а потому вместе со своим Парвизом спустился в конюшню, где шум города и восторженный гомон толпы были слегка глуше. Сев здесь на коня, он с легкой душой повернул от ворот конюшни налево, направляясь от Тиссаферна прочь, к казармам на другой стороне города.
В этом квартале Сард настроение царило совсем другое. Стражники у ворот молча расступились, склонив головы, и Кир въехал на почти безмолвное подворье. Здесь упражнялись всего несколько молодых воинов. При виде спешивающихся гостей свои занятия они прекратили. Воздух здесь дышал угрозой, но слуга дал себе клятву защищать своего хозяина, а потому огляделся с видом бойцового петушка, хотя любой из стражников мог забрать у него меч.
Под недобрыми взглядами Кир горделиво поднял голову. Если с тобой и меряются взглядами, следует, пожалуй, вспомнить слова Клеарха о том, что все молодые люди глупы. Если им повезет, то возможно, они доживут до зрелых лет, и тогда у них появится острейшее желание всю свою мудрость и опытность обменять всего лишь на денек славного, бесшабашного бытия своей юности. Да уже не получится.
Ступив в полумрак помещения, Кир приостановился, давая глазам привыкнуть к темноте. Стены здесь были побелены, что сказывалось на освещенности. Везде чистота и опрятность, припахивало соломой, а еще мазями и притирками, которые эллины используют для врачевания ран и ушибов. До слуха донесся сдавленный стон. Кир кивком поприветствовал двоих спартанцев, сидящих за каменным столом. При каждом из них была мелкая плошка; по столешнице были разбросаны игральные кости, а также лежала пригоршня медных монет. Караульные. Ни один из них перед ним не встал; оба лишь недвижно смотрели. Кир непроизвольно сжал руку в кулак, но что-то его остановило, и он ограничился тем, что подался к караульным через стол.
– Вы больше не чтите своих старших начальников? Что бы на такую дерзость сказал архонт Клеарх?
Оба, переглянувшись, встали, забыв об игре. Кир, не дав им опомниться, быстрым шагом прошел мимо.
Он остановился на пороге смежной комнаты, завидев там молодую женщину, которая сейчас вытягивала из спины архонта нитку, сморщивая кожу, как ткань. Там уже виднелся десяток аккуратных черных стежков червячками на плоти.
Клеарх обернулся на звук, непроизвольно втянув зубами воздух.
– А я думал, спартанцы не чувствуют боль, – сказал с порога Кир и вошел внутрь.
– Кто тебе это сказал? Мы что, сделаны из камня? Конечно, мы ее чувствуем, только не показываем этого. Во всяком случае, перед врагами.
Киру было приятно, что спартанец не считает врагом его. Он улыбнулся. Клеарх тоже издал смешок, но ему трудно было это делать, и он устало прикрыл глаза.
– Панея всю ночь трудилась над моими швами. Надеюсь, твой друг остался доволен.
– Тиссаферн мне не друг, – категорично ответил Кир. – Сомневаюсь, что он вообще когда-либо им был. А пришел я затем, чтобы тебя поблагодарить. Не знаю, хотел ли он просто мне досадить или же показывал, насколько возвысилось его положение при дворце. Был он обыкновенным наставником царских детей. Теперь же он доверенное лицо Царя Царей. Я же, напротив, низвержен, и мне позволяется жить своей жизнью и заниматься тем, к чему я приставлен, но не более того. Тиссаферн желал показать, что моя чаша весов качнулась книзу. Если бы ты воспротивился…
Кир поглядел на молодую женщину, работающую со спокойной сосредоточенностью. Заметив его взгляд, Клеарх качнул головой:
– Она глуха, великий. И тебя не слышит. Хотя иглой и нитью владеет с большим умением.
– Все равно не мешало бы перерезать ей горло, – нарочито громко сказал Кир, вынимая нож.
На эти слова Патея и ухом не повела, так что царевич сунул нож обратно в ножны. Между тем Клеарх приподнял брови, и тогда Кир закрыл за собой дверь и, подтянув к себе стул, сел возле ложа.