Поначалу рокот, выкрики и шевеление в людской массе преобладали. Кто-то уже сокрушался в содеянном, другие, наоборот, окрепли в своей решимости, продиктованной во многом страхом. Эти спорили на крике, божились и грозили друг другу, но постепенно вокруг Клеарха образовывалась сфера молчания, которая начинала разрастаться, пока не охватила всех. Спартанец стоял перед людьми, а по его лицу стекали слезы. Когда воцарилась тишина, он резким движением, чуть ли не с гневом, вытер их.
– Ну что? Думали, спартанец не умеет плакать? Сейчас мне самое время это делать. Царевич Кир стал моим другом, когда я маялся в изгнании, отвергнутый собственной страной как изгой. Ну а что же теперь? Поскольку вы не желаете идти с ним, я вынужден делать выбор. Вам я командир; ему я друг. Я должен либо порвать нашу дружбу и отправиться с вами, или иже нарушить свою верность по отношению к вам и пойти с ним. Вы поставили меня в немыслимое положение.
Люди подавались вперед, напирая друг на друга; кто-то горячо спорил приглушенными голосами.
– Я знаю, что должен выбрать вас, – поведал он. – Да! Как я буду находить в себе силы рассказывать кому-нибудь, что завел эллинов в пустыню и бросил их перед войском из местных солдат? На это я пойти не могу. Ну а поскольку вы мне больше не подчиняетесь, я буду просто идти рядом. Сносить и терпеть все, что будет выпадать на вашу долю, находясь подле вас. Меньшего я сделать не могу. Я привел вас в это место. Я вас обучал и бегал с вами. Вы мой народ, мои друзья и союзники. И я вас никогда не брошу. Особенно теперь.
Кто-то его подбадривал, другие своим видом выражали обеспокоенность. Клеарх не удивился, когда с полдесятка человек встали, желая ему ответить, как будто они находились на агоре в Афинах. Афиняне не могли даже слышать, что небо синее, без диспута на эту тему с соответствующими выводами. За это он их и любил, хотя порой от этого веяло неким безумием.
Вокруг него столпились фессалийцы. Самые сердитые были из числа тех, что пришли с Меноном – то ли из-за его неважнецких качеств вожака, то ли из-за наличия среди них подстрекателей. Они, безусловно, не ждали, что спартанец окажется на их стороне, и теперь лучились улыбками и предложили ему несколько глотков теплой воды. Клеарх терпеливо выслушал троих ораторов из греческих полков, хотя они просто пересказывали свое ощущение обманутости. Один молодой человек завел всю песню с самого начала и повторил, что царевич просил их драться с горными племенами, а не с персидским царем. Клеарх кивал на все его сентенции, хотя в душе понимал, что этот парень недалек умом.
– Тем не менее мы дошли до этой черты, – произнес наконец Клеарх, когда юный грек, казалось, окончательно запутался в своих доводах, – и теперь находимся здесь. Обратно пойти мы не можем, как не можем исправить ничего в прошлом. Мы стоим здесь, в этом месте, без тени под палящим солнцем. И больше всего нас должно волновать, пожалуй, отсутствие припасов. Если мы порвем свою договоренность с царевичем, нас сегодня не ждут ни еда, ни вода. Я не представляю, чтобы он нам на дорожку закатил последний пир! Нет, воины. Царевич мне друг, как я уже говорил, и большой союзник Эллады. Его золото будет взращивать у нас дома сыновей и дочерей на поколение вперед. Но если ему волею судеб суждено стать моим врагом, то я предпочту находиться от него подальше. Числом мы уступаем ему в десяток раз, и я не думаю, что он отпустит нас со всем, что нам необходимо для пересечения пустыни.
В желании говорить повскакали новые люди. Клеарх кивал без разбора, когда они призывали вернуться в Элладу или купить провизию на лагерном рынке. Он лишь надеялся, что эти дебаты слушает кто-нибудь из более рассудительных людей. По его опыту, важнее всех обычно оказывались те, кто не спешит высказаться; те, кто все досконально продумывает и отличается лучшим пониманием, чем те, кого он про себя именовал «матросами» – людьми ветра. С радостью для себя он не обнаруживал среди ораторов спартанцев, которые смотрели на него и выжидали. В одном Менон не ошибся: при нужных обстоятельствах спартанцы могли повести за собой остальных. Вместе с тем одно неверное слово могло распалить старые страсти, особенно среди народа Афин. История Эллады почти целиком состояла из войн, в ней глубоко коренилось застарелое соперничество.
Клеарх позволил им говорить до пересыхания горла на послеполуденной жаре, добавляя свои собственные доводы всякий раз, когда у них иссякали аргументы и размашистые жесты. Он надеялся, что мало-помалу до них дойдет, насколько ничтожен их выбор. Никакого бунта они и не планировали, а просто выплескивали в резком действии свое негодование, как делают иной раз малолетние несмышленыши, пиная с досады дверь.