- За какое пожалованье? – Федор оставил собаку и встал. – Разве ты чем передо мной отличился?
- Вы изволили мне бубенцы кречатные послать, клобучок расшитый и рукавицу перстяную, честь великую оказали.
- А, помню, - царевич недовольно поморщился и кивнул. – Жаловал, наградил, попросили за тебя, сокольник. Ступай с Богом. Не обращая больше внимания на Никитку, царевич побежал к шатру – пыльный, загорелый, веселый, потерявший в суете шапку. Отроки припустились за ним, и борзая, залаяв, рванулась следом.
Кто попросил, за что? Ужели Тулубьев прознал и позаботился? Истинно, как отец родной. А что до Плещеева – пусть его. Жалует царь да не жалует псарь. Вот и сербиянский царевич вознаградил за добро – в загашнике прибавился золотой ефимок, а на поясе – фрязинский тонкий ножик, стилетом именуемый. «Таким немецкие благородные охотники добивают взятую дичь», - передавая дар, пояснил посланник сербиянина, седоватый, худой слуга, с тяжелым змеиным взглядом.
Пир начался с молебствия – Алексей Михайлович с юности был богобоязнен. Священник вынес икону святого мученика Трифона – того самого, что однажды помог царю разыскать потерянного сокола. Возгласили хвалу, прочитали канон, прозвучало «достойно есть» и гости расселись за низкие походные столики. Никитке, как молодшему, досталось место на дальнем краю у выхода, и Прокопа устроили рядом, а клетку с кречетом подле государя поставили. Тулубьева посадили за царский стол – угодил, порадовал. Вошли слуги, стали обносить блюдами – вперворядь икрой да балыками, вдругорядь ушицей из местных щук… Никитка отхлебнул квасу, ухватил куриную ногу – пряно, скусно.
Разговор за столом вертелся вокруг охоты – как высоко взял верх Ширяй, как уловил цаплю государев любимец, как царевич Бартош едва не потерял своего ястреба. Сербиянин поднял кубок за сокольника, спасшего его Бердяя, и это оказалось неловко. Но за третьей переменой блюд – курями жареными да гусями с гречневой кашей – гости быстро отвлеклись от смущенного вьюноша. Круглое лицо Алексея Михайловича раскраснелось от удовольствия – добрый пир царь любил не меньше доброй охоты. Сам он кормился по-монашески скудно – каши, грибочки, квасы, караси в меду да белорыбица по воскресеньям. А вот гостей попотчевать зело любил. И похвастать, повспоминать:
- Был я тогда еще отроком, милостивые мои, батюшка Михаил Федорович меня ловитвою тешил. И пожаловал мне ястреба, вешняка Османа – ох и капризен был, ох и зол. Месяц держал болезного, едва не заморил, еще месяц вынашивал, только к осени тот первого коршака зарьял. А потом преданный стал, что твой пес. И умный – не встречал больше в свете таких птиц. Без должика жил, без цепи, сердцем чуял, как соберусь на охоту, и за мною с крыши летел, на присаду сидельную громоздился. А как чуял тетерева либо зайца – канючить начинал, я его отправлял в небо, а он зрил добычу – и айда прочесывать перелесок, пока не падет на дичь. Ничего не боялся – у самой земли утиц схватывал, коршаков как цыплят рвал. Да вот обиделся на меня смертно – прислал мне шах белого сокола, необычайно высокого верху птицу. Полюбил я, грешник, заглядываться, как красавец мой в небо уходит, да так, что его и не видать, а потом камнем падает… Раз не взял на ловитву Османа, два не взял, три не взял. А на четвертый – пропал мой ястреб. Искали его, искали, пока у реки не нашли опутенки да кольцо.
- Взревновал ястреб, зависти преисполнился, - посетовал Тулубьев. – Хорошо не заклевал ворога, и такое не редкость. Птица она создание пречувствительное, если к человеку пошла, добычу свою отдает, то и верности в ней довольно.
- Меня бывалоча Осман кормить пробовал, как птенца. Берет кусочек мяса и в рот сует, - ешь, мол, расти. А потом волосы клювом перебирает, - вздохнул Алексей Михайлович. – Любил он меня, как человек любил.
- Выпьем же за любовь и верность! – внезапно возгласил царевич Ираклий и поднялся, пошатываясь. – За жен славных, да за счастие, что они даруют достойным мужам.
Стольник переглянулся с царем – нет, выводить из шатра еще рано. Гости осушили кубки, и воздали честь четвертой перемене - разным крупичатым пирогам. Никитка хлопал глазами как разбуженная сова – от духоты, запахов разной пищи и обильного пота его мутило, разговоры мешались в общий пчелиный гул. К Сирину бы, пошептаться по душам с птицей, а затем посидеть у речки, окунуть ноги в тепловатую мутную воду… Что сербиянин на меня смотрит, ужели запачкался али кафтан заляпал? Никитка ощупал лицо – и вправду на подбородке остались следы брусничной подливы. Вот я поросенок!
Качнулись занавеси шатра. Но вместо пятой перемены внутрь ворвался запыленный гонец.