- Прости государь-батюшка, дурные вести несу. Проиграл башкирец Аюка битву, Разин с казаками идет к Симбирску. Бояре молят государя немедля езжать в Кремль.
Золотой кубок полетел на пол. Грузно поднявшись, Алексей Михайлович погрозил гонцу кулаком:
- Многажды повелевал – не тревожить меня в часы моего веселия, не печалить, дать сердцу порадоваться! Ан нет. До завтра бы ничего не решилось – где я, где Симбирск… Велите подавать лошадей! Сохрани нас Господь.
Царевич Федор подбежал к отцу и обнял его, уткнулся лицом в расшитую ферязь. Государь небрежно погладил сына по голове, отстранился, и расталкивая свиту, вышел вон из шатра.
Не в службу, а в дружбу
Глава 3. Не в дружбу, а в службу
Записку от дяди притащил босоногий мальчонка из дворни. Так мол и так, кланяется братучаду Андрон Панкратов сын, шлет ему рожков цареградских да орехов каленых, и просит в день воскресный пожаловать к нему отобедать. Дело хорошее, хоть и муторное – печеную вепревину, карасей в меду, да сладкие пирожки-калитки с разными ягодами, коими потчевали в хлебосольном доме Анучиных, Никитка весьма жаловал, а вот поучения с увещеваниями – не очень. Но деваться некуда – отговариваться от дядиных приглашений себе дороже. Да и не осталось других ближних родичей, грех разбрасываться.
Терентию тоже пришла записка с присовокуплением отреза сукна на кафтан. Не любил сокольничий брать, да ведь отказом обиду учинишь. Да и отличился Никитка, выслужился. Так что разрешение Тулубьев выдал, но настрого велел не рассиживаться – служба есть, а какова – ввечеру узнаешь, чтобы не разболтал лишнего. Да чтоб зелена вина не пил, зельем табачным не баловался и о глупостях разных даже не помышлял!
Воскресный день по такому случаю начался с рассветом. Купнуться на речке, пригладить волосы, надеть чистую рубаху. Заглянуть к Сирину, попоить, повабить во дворе, чтобы дело не забывал, отдать голубя на растерзание – заработал. Нет, брат кречет, полетать у реки не выйдет сегодня – дела у меня в городе. Идти до дяди верст восемь будет – не далеко, но и не близко. Как раз аппетит нагуляется. И дорога спокойная – то деревня по пути, то усадьба, то царский гонец промчит, то боярыня с боярышнями проедет, то девки деревенские с корзинками грибов из лесу вылезут да все с хаханьками.
То калики проковыляют – кто безногий, кто безносый, кого поводырь ведет… а повязка-то съехала и глаз из-под нее зыркает, да презлющий. А ну как казаки-разбойники государя воевать пробираются? Или ляхи лихие злоумышляют, или псоглавцы из Индий нищебродами притворяются? Ишь удумалось несуразное… Да, тревожно на Руси нынче, но где окраины, а где Москва? Дай Бог, обойдется. А с каликами все понятно – у одного из мешка козья башка торчит, тряпками набитая, у другого в заплечном мешке бубен позвякивает. Найдут – плетей дадут, да поди поймай скоморохов!
За Елоховым вдоль дороги потянулись жилища, аккуратно расставленные по обе стороны тракта. Кое-где встречались и запустелые, с заколоченными окнами – память о великой чуме московской еще оставалась свежа. Но куда больше было нарядных, чистеньких дворов с заборами и огородами, резных теремов, а кое-где и кирпичных домов и каменных, в два этажа, палат. Хозяйство Анучиных располагалось в Басманной слободе, в Гороховском переулке подле церкви Никиты Мученика. И сам дядюшка уже вернулся с обедни, благолепный и самодовольный.
С весны Андрон заметно раздобрел, приосанился, подрастил седоватую пышную бородищу. Дела его шли благополучно, чем он не замедлил похвастаться – показал персидский ковер, синие с росписью стеклянные кубки да чудо заморское, часы называемое – на стрелочки глянешь и поймешь, день нынче али ночь.
- А разве не проще за окошко глянуть или петухов послушать или иных птах? Перед рассветом жаворонок поет, затем овсянка, следом вороны каркают, дрозд чирикает, днем скворцы орут, сороки да сойки стрекочут, синицы с воробьями наперебой заливаются, к закату ближе – снова вороны да чайки, в ночи – соловей. И никаких заморских игрушек не надобно, - поддел дядю Никита.
- Птицей чести не сделаешь, - вздохнул Андрон и осторожно потрогал пальцем тонкие стрелки. – Супруга дражайшая всю плешь проела – хочу, мол в хоромах, часы заграничные как у Беклемишевых. И Марьюшка туда же – вынь да положь. И платье польское вынь да положь, и аксамита с бархатом фрязинским и башмачки с золотым шитьем… Да что я тебе говорю, ты же вьюнош, семьей не обремененный. Вот женишься, обзаведешься детишками, тогда и поймешь. Пошли-тко, помолимся и за стол!
Кормили у Андрона как на убой – своего хозяйства поросенок, поданный с кашей, свой гусь с яблоками, свои соленья, сласти да меды ставленные. Двоюродные братья были в разъездах – один в Казани, другой в Калязине, один стрелецким полком командует, другой недоимки взымает, только приказчик да ключник с хозяином за стол сели, и те помалкивали. Тетушка Авдотья по обычаю поднесла гостю чарку и удалилась, а вот сестрица Марьюшка то и дело забегала в горницу – меду подлить, пирогов подсыпать, шепнуть что-то батюшке на ухо. Ох и шустра!