С холма на холм перекатывались возки и кареты, с криком «посторонись» мчались верховые, грохотали телеги, нагруженные разным товаром – от корзинок до бычьих кож. Расхаживали разносчики, предлагая кто пироги, кто сбитень, кто квас, кто моченые яблоки – на копейку сыт будешь. Шествовали священники, торопились монахи, прогуливались купцы и почтенные обыватели. Вкруг церквушек клубились нищие – вонючие, страшные, в язвах и струпьях. Носились и дрались в пыли мальчишки – и не разберешь сходу кто чей сын. Из садов тек хмельной, одуряющий запах яблок, в тени раскидистых лип лениво дремали бесхозные псы, поднимались с крыш бессчетные голуби... Лето все еще не кончалось.
Пробираясь по улочкам, Никитка глазел по сторонам, смотрел и слушал, на ус мотал – все ли ладно, все ли спокойно в городе. Он понимал, что в голове засела пустая блажь, но все же не мог отвязаться от мыслей о бунте… И о женитьбе – негоже человеку быть одному, даже птицы божьи живут в супружестве. А если злая жена попадется? А если умрет родами? Вот втемяшилось! Не нужно мне никаких баб, мало ли что по ночам снится.
Немецкий рынок манил и отталкивал одновременно. По сравнению с прочими городскими он выглядел как боярышня на сенокосе. Беленький, словно сахарный, изобильный, с витиеватой заморской придурью. Только здесь продавались густые сливки в горшочках, разноцветные леденцы, упоительно пахнущие колбаски и присыпанные мукой длинные булки. Только здесь можно было отыскать музыкальную шкатулку, подзорную трубу, венецианское зеркальце или немецкий пистоль. Иноземцы предпочитали закупаться и отдыхать среди своих, чокаться крепким пивом, орать задорные песни, играть на сосудах гудебных, отплясывать прямо на улице.
На молодого сокольника в красном кафтане косились, фыркали за спиной, но не расспрашивали – мало ли с чем пожаловал. Покупать не воровать, товару на всех хватит. Очарованный Никитка застрял у посудной лавочки, любуясь белоснежными тарелками, на которых с немыслимым искусством нарисованы были павлины с фазанами – как живые, ей-Богу! Механический слон, машущий хоботом, сокольника не впечатлил, и на подзорную трубу он не позарился, а вот птичья лавочка привлекла взор.
Казалось бы, ничего особенного – аккуратненькая лавочка, приглушенный свет, изящные клетки с медными прутьями. В клетках птицы, да не простые, а говорящие. Кто по-русски, а кто и по-иноземному, так что ни словечка не разобрать. Скворцы, вОроны, вороны, галки, сойки, огромный пестрокрылый попугай, орущий что-то раскатистое. И торговец, худенький старичок в зеленом, заляпанном камзольчике, коротких штанах, нитяных чулках, обтягивающих тонкие ноги, и башмаках с пряжками. На остром носу старичка красовались маленькие очки-окуляры, за которыми прятались цепкие карие глазки, белые накладные волосы обрамляли морщинистое лицо.
- Добро пошалофайть, молотой человек! Хотеть купить птица на смех?
- Может и хочу. А почем твой товар, немец? – любопытства ради спросил Никитка. Интересно ж, в какую цену говорящая ворона продается.
- Разный товар – разный цена. Галка молодой – рубль. Попугай умный – три рубль. Ворон умный, считать уметь – пять рубль.
- Дорого больно! Корова на рынке дешевле будет! - возмутился Никитка.
- Приводить мне говорящий корова – она стоить двадцать рубль. Потому что никто не видеть говорящий корова. Я птица учить - птица делать. Или молотой человек не верить?
Интереса ради Никитка помотал головой. Старичок напыжился, став похожим на драчливого петушка:
- Рабе! Рабе! Сейн мир цвей плюс цвей! Шнель!
Нахохленный ворон с отвращением поглядел на человека и четко проговорил.
- Фир! Фир, швайн!
- Это он по-каковски болбочет? – спросил Никитка.
- Рабе знать благородный прусский язык, - старичок погрозил ворону пальцем. – А этот птица русский учить.
Достав из ящичка червяка, старичок показал еду скворцу и щелкнул пальцами.
- Говорить – славный царь русский!
Скворец склюнул червяка, встрепенулся и сказал про Алексей Михалыча такое, что Никитка аж шапку на уши надвинул.
- За столь поносные речи тебя в Сыскной приказ живо сведут по слову и делу государеву! Разумеешь ли, что говорит скворец?
- Царь хвалить, - гордо выпрямился старичок.
Озадаченный Никитка почесал в затылке и машинально свистнул – он едва разумел по-татарски, знал десяток ляшских словечек и на этом его познания в языках исчерпывались. По счастью скворец не замедлил запачкать пол.
- Вот, смотри – твой птица сказать, - для понятливости Никитка подражал старичку. – Сказать – царь-батюшка – это самое, что в клетке. Ясно тебе?
- О, майн Готт! – старичок схватился за голову, сдернул парик и утер потный лоб. – Птица бунтовать! Голова с плеч! Бедный, бедный Фридрих.