В комнате у Терентия было светлей обычного – сокольничий расщедрился на пару свечей в добавление к обычному фонарю. И сидел за столом, разбирая бумаги, покусывал гусиное перо, делал пометки.
- Явился, не запылился, добрый молодец! Ладно одет, в очах горение, в сердце рвение. Хвалю. Не догадался, куда тебя назначают?
- Нет, батюшка Терентий.
- На караул к Соколиной башне в Коломенском. Большая честь для сокольников – караулить любимейших царских птиц, абы кого туда не возьмут, так и знай. Плещеева вон не взяли, хотя и родом знатен и умом вышел. И Милославского не взяли – за леность и праздность, за язык его грязный – а ведь царю он дальним родичем приходится по жене. А тебя, олух царя небесного, удостоили. Да смотри – делай что скажут, куда надо глаза не суй, а что увидишь – забудь.
- А что я увижу, - поинтересовался Никитка.
- Мало ли… -Скажи отрок, кому Сокольничий приказ подчиняется?
- Тайному приказу?
- А перед кем Тайный приказ отчет несет? Перед самим государем – не перед дьяками или боярами. Тарабарский язык слышал? Тайнопись чудную видел? То-то… Вот глянь!
Терентий развернул перед Никиткой помятый листок. …Дваруга потли в Верке, сми кна Асханская да еул качий... Что за белиберда?
- Ничего не понимаю, батюшка Терентий. Ни словечка не слыхивал.
- То-то! И никто чужой не поймет, что написано здесь – два струга потонули в Волге-реке, с ним казна Астраханская да есаул казачий. И все цидули, что возят помытчики да сокольники, так написаны. Коли не ведаешь – тарабарщину не разберешь. Разная тайнопись придумана. Вот гляди еще: худо ангелов непочитать, ныне ароматы масла освящают скоро кровью умоются иже душу едину тратят. Ясно?
Никитка мотнул головой.
- Первые буквы глянь: хан идет на Москву.
- Ужели правда идет? – испугался Никитка.
- Куда там? За престол ханский в Крыму друг другу глотки рвут, кого побьют к нам прибежит жаловаться да просить помощи. Вник?
- Внял, чай не дурак.
- Ничего ты не внял, - отмахнулся Терентий. – Учить тебя еще и учить, птенца голошеего. Одно запомни – смотри больше, слушай больше, говори меньше, а лучше вообще молчи. Бери лошадь и езжай, куда велено. С тобой Прокоп будет и Макар Ботвинеев из старых сокольников – он за главного. С Богом!
Перекрестив Никитку, Терентий снял нагар со свечи и развернул очередную грамоту.
На конюшне было тепло и сонно. Переступали с ноги на ногу и хрустели соломой кони, пробегали, попискивая, мыши, где-то на сене храпел перебравший ввечеру конюх. Другой, коренастый и неторопливый, медленно седлал лошадей. Прокоп сидел на колоде и точил ножик, Макар грыз орешки.
- Ох и ушлый ты, Никитка, Терентьев любимчик, - ухмыльнулся старый сокольник. – Всех плечами раздвинул, наверх лезешь, орел!
- Ты что такое говоришь, Макар? Мой Сирин царя порадовал, и Ширяй Прокопов тоже похвалы удостоился, - удивился Никитка.
- Моя заслуга невелика, - пожал плечами Прокоп. – Служил вот и выслужился. У Плещеева Салтан лучше.
- Еще как лучше, ловчей и азартней. И роду Васята славного и друзей не забывает. А еще у него батюшка скорбутом мается, слег с весны, на ладан дышит. Васята и так и сяк старается потрафить родителю, ан не выходит – повсюду у него Никитка Анучин под ногами ужом вертится.
- Знал бы – уступил бы ему караул, Бог свидетель. Не желаю я зла Васяте, - понурил голову Никитка.
- А все потому, что бирюк ты, паря. Ни с кем не водишься, вина не пьешь, к девкам не бегаешь. Ну да ладно. Поехали!
Закат уже отполыхал, небо едва краснело на западе, первые звезды подмигивали припозднившимся путникам. От реки тянуло почти осенним настырным холодом. В деревнях и на выселках понемногу гасили огни, редкие искорки света блестели в подступающей темени. Пронзительно кричали сычики, пролетая над головами всадников, ухали совы, где-то на берегу тоскливо выл волк. Лошадей не пугала ночная дорога, Никитка чувствовал, как ровно бьется сердце солового мерина, как плавно ходят горячие бока и стучат копыта. Конь радостно подчинялся всаднику – так бы и пришпорить, пустить галопом, но по темноте, по незнакомой дороге не след.
А что, если Плещеев и вправду не желает ему, Никитке зла? Вдруг он хочет отца порадовать, будущее свое упрочить, службу верную государю нести, а не товарища извести? Кречета Васята воспитал доброго, на угощение для друзей не скупился, когда Яшка пьяным попался – вступился за него, отговорил. А он, Никитка, второй год в сокольниках, и держится наособицу, по сердцу приятелей не завел и в душу никому не заглядывал. Только Сенька давешний прикипел – интересно ему, вишь ли, как птицы летают? И в самом деле, как?