— Какая подлость! Но почему они больше поверили его слову, а не вашему?
— Из-за происхождения. Роланд — племянник герцога. Его слово всегда значит больше, чем свидетельства командира среднего звена со скромной родословной. Возможно, со временем Роланд и сам поверил в правдивость своей версии случившегося. Я уже знал, что человек, стремящийся обмануть других, сначала должен обмануть самого себя. До сих пор я не знаю правды. У меня не было времени выяснить ее после того, как я сбежал.
— Но вы все-таки сбежали. Слава Богу!
Валлон помассировал себе ребра.
— Прошел еще один месяц, и ко мне приставили другого охранника. Мой новый тюремщик был старше и питал слабость к вину. Он небрежно выполнял свои обязанности, принося мне еду в удобное для него время. Однажды он не закрыл после себя крышку люка, и с того дня уже никогда себя этим не утруждал. Зачем делать ненужную работу? Все равно мне до лаза так же далеко, как до небес. Это снижение бдительности вселило в меня надежду. В комнате сверху было окно, через которое проникало достаточно света, чтобы лаз был различим в окружающей тьме. Также мне было известно, что из комнаты ведет лестница вверх к запертой двери. Стражник часто оставлял эту дверь открытой, когда приносил мою пайку. В такие минуты мне иногда было слышно, как двигают и грузят в повозки мешки и бочки. Было ясно, что то помещение являлось складом или чем-то подобным, сообщающимся с двором замка.
Но как туда попасть? Единственным средством выбраться наверх была лестница, и мои тюремщики опустили ее только однажды, когда помещали меня в камеру. Я решил проверить, до какой степени доходит халатность моего охранника. Когда он в очередной раз принес мне пищу, я притворился, будто мне плохо. Но он только усмехнулся и ушел. На следующий день я сделал вид, что нахожусь без сознания, возможно, мертв. Он был безалаберным стражем, но не настолько, чтобы самому спуститься по лестнице. Он призвал двоих солдат охранять лаз, а сам решил осмотреть меня. После почти уже годичного заключения в этой яме я был настолько изможден, что надзиратель легко поверил в то, что я скоро присоединюсь к тем костям, которые покоились в склепе под моей камерой. По правде говоря, я опасался, что он прикончит меня и спихнет в яму. Наконец он вылез из камеры.
Краем глаза я наблюдал, как он поднимался. Он вытащил лестницу. Я думал, что в присутствии солдат он закроет крышку лаза, но он этого не сделал. Стражник оставил лестницу так, что ее край торчал над лазом, а потом чуть отодвинул ее в сторону ногой. Ясно было, что ее край находится не далее одного-двух футов от люка.
Теперь нужно рассказать, как лестница была устроена. Длиной около двадцати пяти футов, она представляла собой брус толщиной в шесть или семь дюймов, с отверстиями, в которые были вставлены перекладины-ступеньки. Как только я услышал, что затворы двери с грохотом стали на свои места, я принялся резать свою подстилку на полосы осколком камня. Только далеко за полдень я связал из них веревку достаточно длинную, чтобы она выходила за край лаза. К одному концу я привязал камень.
— Вы рассчитывали захлестнуть веревку на лестнице и стащить ее вниз, — догадался Геро.
— Не совсем так. Лестница была достаточно тяжелая, а лаз слишком мал, чтобы стащить ее вниз. Я надеялся, что мне удастся подтянуть ее к люку и использовать в качестве перекладины. Что ж, я предпринял, наверное, сотню попыток. Большая часть бросков вообще не пришлась на люк. Несколько раз камень падал мне на голову. Не забывай, каким ослабленным я был тогда и что мне нужно было попасть в квадрат со стороной не более двух футов, — и это при слабом освещении. Только несколько раз камень, стукнувшись о лестницу, отскакивал в сторону. И всего раз мне удалось закинуть камень за нее, но как только я потянул, веревка соскочила. Шею и спину ломило от бесконечных усилий. Я почти обрадовался, когда наступившая темнота положила им конец. Совершенно вымотанный, я сел на пол, прислонившись спиной к стене. Я уже два дня ничего не ел, и меня трясло от холода. И зимой, и летом в моей яме было холодно, как в могиле. Всю эту ночь я не спал, понимая, что она последняя в моей жизни, и на меня снизошел какой-то покой. Конец был уже близко, и я был даже рад ему. В этом смиренном настроении меня застало утро, очертившее тусклым светом квадрат выхода.