Ари вскакивает на ноги, отшатывается от Валдис, защищаясь поднимает перед лицом руки, как будто каждое слово этого издевательского голоса превращается в удар молота.
— Уходи! — кричу я ему. — Уходи отсюда сейчас же!
Ари оборачивается ко мне, на лице — маска страха и боли.
— Я не могу… Не знаю, что делать… Я не могу оставить тебя одну с ним. Случившееся — моя вина. Надо было дать ему умереть на дороге. Или оставить его плавать в море. Мне жаль… мне так жаль.
— Ари, ты должен мне верить. Всё образуется. Но теперь — уходи отсюда, дай мне поработать.
— Да, уходи, Ари, уходи, — издевается голос. — А когда вернёшься — увидишь, что я подчинил её. С её губ ты услышишь мой голос. Вот увидишь, маленький Ари. Ты увидишь, сколько ты сделал зла, какой кошмар выпустил на свободу, и ничто этого не остановит. Мой дух с каждым днём становится всё сильнее, и скоро выплеснется на эту землю, как река расплавленной лавы. Поразмысли над этим, маленький Ари. О тех, кого я уничтожу. Как думаешь, с кого мне начать? Твоя мать, твои сёстры?
— Уходи, Ари, — кричу я. — Ты должен мне доверять.
Он бежит, карабкается вверх по камням, так поспешно выбирается наружу через расщелину, что в проход осыпается град камней. Но его провожает издевательский смех.
Я ворошу угли в очаге, добавляю несколько лепёшек сухого навоза из кучи. В следующие три дня мне понадобится устойчивый жар — череп и плоть должны высохнуть прежде, чем я сотру их в порошок. Хотя я настроена закончить всё поскорее, в таком деле торопиться нельзя.
Меня беспокоит, что, если женщина скончалась прошлой весной, на голове может быть слишком мало плоти. Я осторожно разворачиваю края мешка. К черепу до сих пор цепляются длинные седые волосы. Голова воняет, сочится гниющей слизью, но плоти на ней осталось достаточно, я смогу приготовит нужное снадобье.
— Прости мне, матушка, что тревожу покой. Прости мне матушка, что беру твою кость. Прости мне, матушка, что краду твою плоть. Я беру у мёртвой, чтобы возвратить к смерти того, кого не следовало вызывать к жизни.
Я как можно почтительнее опускаю голову в глиняный горшок, накрываю толстым слоем сена, выдранного из моей постели, а потом ставлю близко к пылающим углям, чтобы огонь прогревал горшок и превращал в мумию его содержимое. Голова должна высохнуть, но не сгореть.
С губ сестры срывается визгливый смех.
— Эйдис, Эйдис, ты зря тратишь время.
Он привыкает к губам сестры, голос делается сильнее и громче. Её язык движется как его собственный. В её горле вибрирует его омерзительное дыхание. Но на искалеченный труп Фаннара наступали мои ноги, своё отражение я видела в обезумевших глазах Ари, когда ковыляла к нему. Чудовищная тень нависла над порогами сотен домов. Крики рвут моё сердце в горящие клочья. Ледяное молчание ещё ужаснее.
Я заставляю себя справиться с этими образами, гоню их из головы. Если хоть раз я позволю страху охватить себя — и он овладеет мной, как бурное море заливает землю. Я не поддамся страху. Я сильная. Должна быть сильной.
Теперь эта тварь молчит. Пытается прочесть мои мысли. Я чувствую, как его дух бродит вокруг меня, ищет способ войти, старается угадать, что я собираюсь сделать. Но он не смеет входить в меня, пока ещё нет. Боится, что если войдёт, я узнаю его имя и воспользуюсь им. Мы оба ждём своего часа, единственный шанс для каждого — одолеть другого, и шанс этот только один.
Отвратительный пар поднимается из глиняного горшка, закручивается в спираль и поднимается под потолок пещеры. Старуха, чьи щёки ввалились от голода, губы иссохли от старости, зависает в этом паре над собственной головой. Она глядит на меня сквозь дым, удивлённая, даже испуганная, словно я тень на стене в её детстве.
— Тебе нечего здесь бояться, матушка. Ты ведь первая, первая, призванная на дор-дум, совет мёртвых.
— Матушка, матушка, ты последняя, — издевается хриплый голос. — Ты немощна и стара. И воображаешь, что можешь овладеть мной? Матушка, матушка, ты вернёшься со мной в могилу? Я буду этому рад. Я медленно сдеру кожу с твоей иссохшей старой спины, медленно, будто чищу сливу, а ты будешь страдать от этого каждую минуту, вот только за гробом нет времени. Время проходит, а мучение остаётся.
Старуха в ужасе разевает рот.
— Мы не позволим ему войти в твою могилу, матушка, — говорю я ей. — Идут другие, ты не будешь одна.