Когда те датчане схватили меня и повалили на землю — я разве молилась? Я задрожала, вспомнив об этом, опять ощутив гнетущую тяжесть навалившегося мужчины, вонь его пота и ужас оттого, что не могу двигаться.
Они всё кричали мне «Католик! Католик!», и без Хинрика понятно было, что это значит. Но я уже не католик, хотя откуда им это знать. Однако мне это казалось ужасной несправедливостью. Понятно, что это глупо, в конце концов — какая разница, почему мужчина тебя насилует. Насилие — отвратительная животная похоть, желание причинять боль, раздавить, только потому, что у мужчины хватает на это сил. Однако, сознание, что они делали это потому, что я «католик», приводило в ужас.
Разве мне стало бы легче, если бы они напали потому, что я — марран, еврейская свинья? Я знала — не стало бы, но всё же ненавидели их за то, что назвали меня католиком. Впервые со дня ареста отца я сердцем поняла правду, которая до тех пор лишь мелькала в моём сознании — я не принадлежу к католикам. Они мне враги. То, во что я раньше верила, теперь презирала до ненависти, наполнявшей душу огнём. Именно нападение данов заставило меня это понять и почувствовать по-настоящему. Я словно долгое время была одурманена, а теперь внезапно и болезненно очнулась.
Мы разбили лагерь вскоре после того, как прошли каменную пирамиду ведьмы над крутым ущельем, вход в которое она охраняла. Солнце уже опустилось низко над скалами, впрочем, оно и вообще едва над ними показывалось после восхода. Даже в полдень оно едва выглядывало из-за гор, и оставалось таким же холодным, как и его отражение в болотных окнах.
Мы разложили костёр на мшистом уступе за бушующей рекой, глубоко врезавшейся в склон. Оба берега покрывали огромные камни, некоторые нависали один над другим. Под одним было маленькое углубление, должно быть вытоптанное овцами, укрывавшимися под валунами от дождя и ветра.
Фаусто выдернул маленький жёсткий куст, с помощью грубых веток, как щёткой, вычистил из углубления от овечий помёт и аккуратно собрал его в кучу, для топлива. Мы быстро приучились запасать всё, что могло гореть.
— Вы можете спать здесь, Изабелла, места хватит, и камни укроют от ветра.
— Пусть тут спит Хинрик, мне больше нравится у огня.
Я отказалась не только потому, что предложение исходило от Фаусто. Ничто не могло бы заставить меня забраться под этот огромный камень. Это слишком походило на преследовавшие меня ночные кошмары.
С тех пор, как мы покинули Францию, мне снился тот лес. В Исландии, где нет деревьев, кошмары стали ещё более яркими, но никогда в точности не повторялись.
В одних снах я бежала, спасая жизнь. В других отчаянно цеплялась за ребёнка, пыталась его защитить, укрывала младенца своим телом и умоляла оставить его в живых. Но заканчивались все сны одинаково — жестокой насильственной смертью, а потом — безмолвием, жуткой темнотой, холодом и одиночеством, которое леденило кровь и тревожило даже после того, как я просыпалась.
Маркос присел рядом со мной, стараясь согреть руки у маленького костерка, который Хинрику удалось разжечь при помощи кремня и железа.
— Опять рыба? — мрачно спросил он. — Если только это можно называть рыбой — на вкус больше похоже на старую подошву. Никогда бы не подумал, но я, и в самом деле, начинаю скучать по корабельным сухарям, а у долгоносиков, по крайней мере, есть хоть какой-то вкус.
Я порылась в наших ничтожно малых запасах. Копчёный тупик давно закончился, и сушёной трески оставалось совсем немного. Я вытащила остатки и показала попутчикам.
— Рыба всё же лучше, чем ничего, на завтра и её не останется — если только мы не найдём чего-то ещё.
— Поскольку вы жаловались на еду, сеньор Маркос, я предложил бы вам с сеньором Фаусто пойти поискать что-нибудь пригодное в пищу, — сказал Витор. — А ты, мальчик, поторопись, найди нам побольше топлива, пока этот хилый огонь совсем не погас.
Фаусто бросил в огонь свой веник, сделанный из куста, тот вспыхнул и за пару минут превратился в пепел.
— А чем же займётесь вы, сеньор Витор, пока все мы будем усердно трудиться, чтобы набить ваш живот и обогреть вашу костлявую задницу?
— Я останусь здесь, с Изабеллой, и постараюсь не дать погаснуть огню. Кто-то должен быть рядом с ней. Скоро совсем стемнеет. Ей небезопасно оставаться одной.
— Нет! — Крик вырвался прежде, чем я успела его остановить. Мне меньше всего хотелось оставаться один на один с Витором. — Пускай со мной останется Хинрик, мы с ним пособираем растопку. А вы идите втроём. Вы сами сказали, скоро стемнеет, и если хотите что-то найти, идти надо всем. Маркос, вы говорили, что изучали травы. Может, здесь есть и какие-нибудь съедобные растения.